noir;

      Тьма просыпается, раскрывается медленно, словно переворачивая тяжёлую страницу.       Радужки, чёрные, как ночь, сдвигаются влево, вбирают в себя только укрощённые волны океана и мягкие капли дождя, всё ещё ударяющие по стёклам незнакомых окон.       Возможно, это идеальный вид для написания романа…       Уже было давно за полдень, давно прошли те часы, минуты или любой другой отрезок времени, оставляя несделанным всё запланированное.       К сожалению, он не был рождён со способностью управлять временем, нет…       Дазай одарён чем-то не менее ценным, как сказал бы Мори.       Он пытается выпрямиться, прикусывает нижнюю губу от внезапного укола боли, отозвавшегося в правом боку, и не то, чтобы он этого не ждал.       Когда взгляд Дазая сканирует комнату, то должен сказать… Он не совсем так представлял вкусы Чуи, но был достаточно близок. Рядом на маленьком столике стоит старинный граммофон, вырезанный, конечно же, из красного дерева, все классические картины, которые Чуя собирал все эти годы, выставлены на всеобщее обозрение по стенам…       Где-то здесь сто процентов хранится много вина.       Глаза шоколадного цвета падают на одну из упомянутых винных бутылок, пустую и запылённую, стоящую на полу рядом с местом, где на диване, напротив Дазая, расположился его бывший напарник.       Чуя сидит, немного согнувшись и уткнувшись лбом в согнутый локоть, густые медные кудри свисают вниз, а грудь медленно поднимается и опускается в безмятежном сне…       В этом образе есть что-то странно удовлетворяющее, что-то такое... ностальгическое.       Затем он глубоко вдыхает, разрывая структуру лёгких, и Дазай позволяет себе упасть в комфорт мягких подушек, закрыв глаза, будто вообще и не просыпался.       Тишина.       Смятая кожа дивана проседает под давлением движущихся мышц.       Предательский вздох даёт знать Дазаю…       Ему Чую не обмануть.       – Зачем ты сказал тигру-оборотню притащить тебя сюда? – довольно предсказуемо начинает Чуя, слова затемняются тем искажённым презрением, которое он никогда не скрывает по отношению к своему старому сопернику.       Однако Дазай не шевелит ни единым мускулом, его дыхание безупречно ровное, он не подаёт ни единого признака, что вообще проснулся.       – Ты действительно думаешь, что я не воспользуюсь этим шансом, чтобы убить тебя, Дазай?       Губы Дазая медленно изгибаются в лёгком удовлетворении от пустой угрозы Чуи.       – Боже, Чуя, ты всё ещё так обращаешься к бедному Ацуши-куну? – открывает, наконец, рот Дазай, растворяя тишину в комнате, прежде чем снова, хотя на этот раз немного быстрее, сесть.       – Знаешь, ты можешь его этим обидеть.       Дазай слышит, как у Чуи перехватывает дыхание, когда эти пронзительные голубые глаза встречаются с его собственными, видит, как они застывают в блеске, когда он морщит нос, как бешеная кошка.       – Не смей, блять, игнорировать то, что я только что сказал, придурок… – огрызается Чуя, поднимаясь с дивана и с важным видом направляясь к Дазаю.       Но его походке недостаёт уверенности, она таит в себе сомнения.       Хотя любой другой этого бы и не заметил…       Дазай делает смущённое лицо, наклонив голову, ложная игра невинности, которую, он уверен, Чуя всё равно распознает.       – Да ладно? Неужели Чуя действительно убьёт меня после того, как так хорошо залатал?       Однако Чуя ничего не отвечает, лишь опускается вниз и начинает внимательно осматривать швы, которые он так осторожно наложил ранее...       – Вообще, это довольно-таки странная стратегия убийства, но кто я такой, чтобы спорить, верно? – продолжает Дазай, не обращая внимания на прикосновения пальцев Чуи.       В конце концов, они не только зализывали друг другу раны.       – Зачем ты пришёл сюда? – снова спрашивает Чуя, прежде чем расстегнуть рубашку Дазая и поморщиться при виде почерневшей кожи под рваными бинтами. Он ворчит что-то вроде: «тебя что, сбил грёбанный грузовик или что-то типа того?», вылетает в коридор, и слышно, как он роется в шкафах.       И Дазай знает, что Чуя не спросит его о том, что случилось, напрямую, потому что знает, что Дазай всё равно ничего ему не расскажет.       Дазай знает, потому что раньше Чуя уже много раз пытался, во всех бесчисленных ситуациях, когда Дазай умудрялся себя травмировать. Он спрашивал его каждый раз, когда причиной этих ран был не кто иной, как он сам…       «Как, чёрт возьми, тебе вообще это удалось?» Когда Дазай забрался в какой-то холодильник в ресторане вниз по улице, думая, что смерть от гипотермии будет похожа на падение в мирный, бесконечный сон…       и       «Ради всего святого, ебланище, ну что с тобой не так?!» Когда верёвка, на которой Дазай пытался повеситься в их общем номере отеля, перерезается надвое летящим кинжалом его напарника.       или шепча       «Почему… Почему ты продолжаешь это делать…» Когда холодная кровь Дазая стекала из перерезанных запястий в ещё более холодную воду.       Вплоть до того момента, когда Чуя больше ни о чем не спросит…       На этот раз, однако, ничего похожего на попытку покинуть этот мир не было. Нанесённый ущерб – необходимая жертва во имя всеобщего блага.       Но сейчас для Чуи, вероятно, это уже не имеет никакого значения…       – Ну, я просто решил наконец почтить своим присутствием это твоё жалкое убежище! – восклицает Дазай, когда бывший напарник входит в комнату, чей раздражённый хмурый взгляд только больше его веселит.       – Ты имеешь в виду, что решил всё мне тут испачкать, – бормочет Чуя, снова садится рядом с Дазаем и начинает растирать мазь с привкусом метила и арники по повреждённой коже.       Дазай молча наблюдает за его движениями, он заворожён этими гибкими пальцами, обращающимися с ним так нежно, но способными сломать ему все кости в одно мгновение.       – Не то чтобы я собирался оставаться в той дерьмовой лачуге, где мы с тобой раньше жили, – добавляет Чуя, слегка опуская веки.       Дазай только улыбается от воспоминаний, хотя взгляд Чуи сосредоточен на своём занятии.       – И не говори мне, что твой доктор не смогла бы разобраться с такой хернёй, как эта.       Дазай усмехается, прежде чем издать тихий смешок, и тут же сожалеет об этом, когда Чуя нажимает на его избитую кожу немного жёстче.       – Конечно, может, не будь таким неуважительным, Чуя, – пропел он, хотя давление пальцев другого не ослабевает.       Он уверен, что Чуя знает всё о Йосано из-за тщательной проверки каждого отчёта, знает, что Дазай не может быть так просто исцелён её способностью из-за его обнуления... но, тем не менее, она всё ещё врач.       – Просто если побеспокоить Йосано-сан без весомой причины, она может быть очень страшной…       Пальцы Чуи замирают, подозрительный голубой смотрит на ухмыляющийся карий Дазая, а усталое выражение на его лице словно говорит, что он вообще не купился на эту историю.       – А теперь назови настоящую причину, по которой ты здесь?       В ответ на ожидаемый вопрос Дазай лишь мило улыбается, наслаждаясь вспышкой ухмылки осознания, проскользнувшей по чужим губам.       – Я думаю, ты уже знаешь, не так ли, Чуя?       Он только усмехается, убирая пальцы и довольно грубо натягивая рубашку на бледный обнажённый участок кожи Дазая, прежде чем встаёт и сурово складывает руки на груди.       – Ты же знаешь, что я скажу? Ты ещё больший тупица, чем я думал, – говорит Чуя, прежде чем упасть обратно на диван, удобно скрестив ноги и склонив голову к Дазаю.       – Много болтаешь – жизнь потеряешь, помнишь?       «Как будто снова слышу слова Коё», – думает Дазай.       Хотя он знает, что с Чуей ему не нужно быть ни серьёзным, ни «непослушным».       Он наверняка сдастся.       – Arrête tes bêtises, Чуя, – начинает Дазай, скривив губы. – Не то, чтобы Портовая Мафия и Агентство всё ещё враждовали, правильно?       Чуя хмурится, кажется несчастным, но видно, что он задумался над ответом.       – Ну, Мори-сан не всегда чётко представляет себе наше положение…       Дазай продолжает ухмыляться, пока они смотрят друг на друга в напряжённом молчании, губы Чуи всё ещё застыли в типичном хмуром выражении чистейшего раздражения.       От Дазая больше не чувствуется запах пепла, но он знает, что Чуя, должно быть, хочет закурить, знает всё о его маленьких визитах в то самое место в лесу, где он может позволить себе быть беззаботным, впуская дым глубоко в лёгкие, когда вид, освещаемый последними лучами заката, похож на ночной Версаль.       Место, куда они оба приезжали, чтобы выпустить пар.       И в те моменты, когда они отпускали одну глупую шутку за другой, передавая между собой бутылки и сигареты, жизнь казалась очень и очень простой…       Но нет смысла жалеть об этом...       Затем Чуя испускает тревожный вздох, вытаскивая Дазая из тумана воспоминаний, внезапно встаёт со своего места, прежде чем ещё раз выйти в коридор, что-то недоверчиво бормоча себе под нос.       Дазай уверен, что из-за того, что Чую так волнует этот вопрос, он и передаёт информацию так легко. Потому что знает, что Дазай может оказаться полезен.       Самое разумное решение.       Вскоре Чуя возвращается в гостиную, его усталые глаза сосредоточены на бумагах в руках, наверняка содержащих результаты допроса, и останавливается, попадая под случайный солнечный луч, пробивающийся сквозь покрытие из облаков.       То, как он, поджигает каждый дюйм оранжевого, к которому прикасается, как вызывает самую глубокую синеву в этих небесных глазах, напоминает Дазаю о том, насколько удивительно уникален Чуя... насколько он выделяется среди всех людей в этом мире…       Цветок в поле сорняков.       – Судя по всему, у этой группы нет названия… – начинает Чуя, совершенно не обращая внимания на пронзительный взгляд Дазая.       – Раз в месяц они анонимно выкладывают в интернет список «доступных» способностей. Человек, который выигрывает, получает приглашение в определённое место... например, для нашего маленького приятеля-хакера это оказалась какая-то тенистая аллея в центре Фуджисавы…       В следующее мгновение Чуя бросил ему какую-то фотографию, и Дазай с лёгкостью её поймал.       На ней изображён тот ничем не примечательный переулок, о котором только что говорил Чуя, но в нём определённо было кое-что интересное.       Номер 49, выведенный белым на гладкой цементной стене.       – Сейчас мы занимаемся разведкой и наблюдением за другими местами с тем же номером на стенах… – продолжает Чуя, уверенный, что Дазай уже уловил суть дела. – Но пока никакой подозрительной активности... Хотя они, скорее всего, «работают» ночью…       – Интересно… – бормочет Дазай, задумчиво глядя остекленевшими глазами.       Это едва заметный, но очень умный ход – использовать число «49», потому что оно до сих пор имеет плохую репутацию, ведь речь идёт о суеверном народе Японии. Ведь если прочесть его вслух, то оно будет звучать идентично фразе «страдать до самой смерти»…       Поэтому вполне естественно избегать мест под таким знамением, особенно ночью, не пропуская обычных людей и спокойно занимаясь своими делами…       – В любом случае, ему пришлось заплатить, подписать соглашение о неразглашении и получить подтверждение, что он никогда не станет для них мишенью… – бросает взгляд на Дазая Чуя. – Затем ему вкололи какой-то наркотик... и проснулся он на том же месте 12 часов спустя, но уже с купленной способностью…       Дазай задумчиво хмыкнул, пока тот подводил итог, словно отчитываясь перед ним. Это не так, как раньше, хотя бы потому что тогда Чуя не считал нужным стоять в двух футах от Дазая, словно чего-то боялся.       И это странно, потому что после четырёх лет разлуки Чуя прямо в лицо высказывал Дазаю своё недоверие, когда его «захватил» Акутагава.       И это глупо, потому что, отправляясь за Кью, Чуя не был в восторге от их временного союза, но и не избегал Дазая, даже не возражал против физического контакта, лишь бы выйти оттуда победителем.       И это попросту подозрительно, потому что буквально десять минут назад Чуя практически сидел у него на коленях, обрабатывая раны Дазая, будто в этом ничего такого нет.       А сейчас Чуя разыгрывает смирение.       Дазаю это не нравится.       Не нравятся перемены, которые он видит.       – Что, конечно, означает, что мы ни хрена не знаем о том, как именно эта способность стала принадлежать ему… – со вздохом, говорящим о разочаровании и усталости, о поражении, продолжает Чуя, прежде чем бросить Дазаю ещё один лист.       – Или каким хером они вообще «крадут» способности…       Дазай издаёт восхищённый свист, когда его глаза натыкаются на цену, которую их пленник заплатил за способность.       – А что насчёт их лиц, одежды, чего-нибудь примечательного? – спрашивает Дазай, изучая взглядом мелкие детали, изложенные в протоколе допроса. Чуя только пожимает плечами.       – На них были маски… Ему кажется, что с ними была женщина, но насчёт остальных он не уверен…       – Полагаю, у наркотика была парочка бонусов, – бормочет он в ответ, и Чуя только кивает, положив оставшиеся бумаги на диван рядом с ним, прежде чем облокотиться на него, вытянув руку и хмуро глядя в пол.       Он выглядит так, будто может упасть в любой момент...       – Слушай, Чуя, тебе бы немного поспать, а то скоро превратишься в настоящего зомби, – шутит Дазай, его улыбка такая же дразнящая, как и блеск в глазах.       Бледно-голубой поворачивается к нему, прищуривается, он поджимает губы, наблюдая за тем, как Дазай поднимается с дивана.       – Ой, заткнись... Всё, тебе уже достаточно информации? – восклицает Чуя, его лоб пульсирует от раздражения.       – Может уже пора выметаться отсюда?       Улыбка Дазая только растёт пропорционально раздражению в голосе Чуи, он наслаждается гримасой недовольства на чужом лице, пока тот потянулся в спине с чрезмерно драматичным вздохом облегчения, слетевшим с губ.       А затем в столь спокойной атмосфере буквально секунду спустя происходит неожиданный сдвиг,       когда рука Чуи, упирающаяся в подлокотник дивана, внезапно летит ко лбу,       когда он шипит проклятия от головной боли, ползущей по коже,       когда он идёт, вернее, пытается небрежно уйти в сторону коридора…       Дазай видит, как он теряет его равновесие ещё до того, как это чувствует сам Чуя.       Он мгновенно оказывается рядом со своим бывшим напарником, дыхание Чуи прерывается в тот момент, когда его подхватывает Дазай, положив одну руку на грудь, а другой обхватывая его за плечи, чтобы удержать в вертикальном положении.       Под прикосновением Дазая почти невозможно не заметить напряжение, нарастающее под слоями ткани и кожи.       Это совершенно обычная, чисто инстинктивная реакция на его внезапную близость.       Но секунды проходят, а напряжение под пальцами не ослабевает, лёгкие Чуи всё ещё удерживают оставшееся небольшое количество воздуха, как будто готовясь к тому, что будет дальше...       Чуя не уверен в ситуации, это понятно, и, возможно, это то, чего он боялся всё время.       Ибо сейчас, в этом месте, в этот момент, нет ничего, кроме них.       Только Дазай. Чуя. И вся пролитая между ними кровь*, ещё не просохшая на полу...       И всё же Дазай не может не задаться вопросом, поскольку его собственные вены наполняются возбуждением, если бы только Чуя ему уступил.       Если бы он подчинился Дазаю, как в те далёкие, окутанные тьмой дни.       Это эгоистично, он знает…       – Ты уверен, что хочешь, чтобы я ушёл, Чуя? – выдыхает Дазай ему в ухо, и вызванная этим невинным действием дрожь не остаётся незамеченной, когда его губы почти касаются мягкой кожи.       Он знает, насколько она чувствительна, как легко её можно повредить…       – Не надо.       И разум, и тело полностью замирают, когда голос Чуи почти срывается на слове, которое должно было быть предупреждением, но звучит, как мольба.       И тогда он замечает, как сильно сбито дыхание Чуи, как он пытается подавить мелкую дрожь от прикосновений Дазая.       – Просто уходи.       Его хриплый шёпот покрыт песком, будто ему больно проталкивать эти слова через горло. Будто стало больно дышать.       Это заразно.       И Дазай делает то, что ему говорят,       медленно отводит руки от чужой кожи, избегает взгляда наполненных небом глаз, копию которых он носит на своём сердце, и просто уходит.       Пытаясь убедить себя, что он предвидел это с самого начала.       И лишь одна-единственная фраза срывается с его тонких губ, прежде чем он закрывает за собой дверь и снова выходит на пустынные улицы Йокогамы.       – Будь осторожен, Чуя…       И Дазай уже знает, что неприятное давление между рёбер не исчезнет так быстро, как ему бы хотелось...       Но он всё равно не признает его существование.