noir;

A cloudy sky, dark golden light plays off now as it always was, so high I can’t help looking down. I tell you that I live resigned to ennui, drawing from my cigarette three different tastes. Death may no longer be so far away...

      Слова, фразы, стихи, нацарапанные на бумаге.       Чуя уже давно смотрит на них, не сводит взгляда, хотя знает все наизусть…       Он не знает, откуда взялась эта книга. Он не знает, кто записал все эти слова, пропитанные презрением к правилам и порядку, страданием и удивлением…       Но это единственное, что утешало его в те одинокие дни и ночи, когда он был потерян в мире, таком большом и необъятном…       Это единственный ключ к его прошлому. К тому, кто он есть.       Иногда он улавливает проблески. В людях, которых встречает, в простых образах и картинах, в глазах цвета каштана, в почти осознанных снах…       И всё же так много осталось нераскрытым.       Он вздыхает и поворачивает голову, чтобы посмотреть на давно опустевший стакан виски, – слишком лениво наливать ещё, и, может, это к лучшему…       Потому что следующее, что он помнит, – это как его напарник внезапно появился перед ним, глядя на него с тревожной серьёзностью, в ответ на которую Чуя просто откидывается на спинку дивана, вопросительно хмурясь, отрывая взгляд от чернильных страниц и глядя на него.       – Чего тебе, придурок?       Дазай только улыбается привычному замечанию.       – Чуя… что у тебя с лицом? – небрежно спрашивает он, и именно тогда Чуя вспоминает о лёгкой припухлости на разбитой нижней губе, смутную боль, которая теперь снова ощущалась из-за того, что о ней вспомнили.       – Тебе какая разница? У тебя вообще по жизни лицо выглядит хреново, – просто пожимает плечами он, яркий синий возвращается к своим прежним делам.       Но когда Дазай не отводит от него глаз, Чуя только вздыхает в знак капитуляции и вновь встречается с ним взглядом.       – Их было шестеро, ясно? – начинает он, воспоминания об этой драке не очень уложились в голове, скорее всего из-за того, что он был чертовски пьян в тот момент…       – И пока ты не начал возникать, они устроили полный пиздец за покерным столом.       – Неужели? – бормочет в ответ Дазай, и Чуя, честно говоря, не совсем понимает, к чему тот клонит. Может, он снова встречался со своими друзьями в том странном маленьком баре в центре города – Люпин или как-то так – и, возможно, просто слишком много выпил.       Не ему, конечно, это осуждать…       – Ну, я иду спать! – довольно неожиданно восклицает Дазай, и, когда он бодро направляется в чужую комнату, Чуя не может не закатить глаза на это ребячество.       «Только не это…»       – Дазай! – восклицает он, скатываясь с дивана, быстро положив книгу на кофейный столик и торопливо шагая вслед за напарником.       – Свали из моей-       И, конечно же, когда Чуя входит в комнату, Дазай уже лежит, уткнувшись лицом в одеяла.       – … постели.       Он снова вздыхает, на этот раз от чистой усталости, потому что так хочется ударить этого неудачника, который пытается ему что-то сказать, но что, Чуя понять не может, потому что слова заглушаются его совершенно новыми простынями…       – Ты же знаешь, что я тебя не слышу, тупица, – говорит он вместо этого, скрещивая руки на груди и отойдя, чтобы прислониться спиной к стене, ожидая ответа Дазая.       На удивление, он встаёт с его кровати, но выдох облегчения застревает в горле, так и не сорвавшись, когда Дазай немедленно подбирается к нему, глядя, как на добычу.       – Я говорил, Чуя, – начинает он, взгляд тёмных глаз вновь падает на нижнюю губу Чуи, – что, по мнению некоторых людей, я сделал за сегодня много опасных вещей…       Чуя очень удивлён тем, как спокойно держится под непреклонным взглядом Дазая, от его дыхания ясно чувствуется аромат виски.       Он слишком близко.       – Хотя, думаю, я ещё не всё сделал…       Чисто рефлекторно рука Чуи взметнулась вверх, чтобы перехватить запястье Дазая, а длинные гибкие пальцы второй обхватывают его челюсть осторожно, но нежно.       Разоружающе.       А потом время остановилось, застыло, когда Дазай провёл большим пальцем по разбитой губе Чуи, мягко удерживая…       Тысячи мелких иголок пробивают кожу.       Тёмные глаза не сводят с него взгляда, когда Дазай раскрывает губы, и Чуя клянётся, что тот собирается выплеснуть очередную насмешку, снова подразнить, разжечь это пламя негодования.       Но Дазай не произносит ни единого слова, решив вместо этого поразить разум Чуи, бесстыдно проводя языком по раненой губе своего партнёра, слишком медленно, слишком осторожно.       Голубые глаза расширяются, словно океаны, а лёгкие в них тонут.       Поступок гораздо более интимный, чем должен быть, должен чувствоваться.       Но Чуя не может бороться с дрожью, ползущей по коже вниз, пробирающей до костей, не может бороться с электричеством, свернувшимся в воздухе вокруг них, искрящимся, как внезапная вспышка гнева.       Не может бороться с запахом Дазая, обволакивающим его чувства.       И есть что-то собственническое, скрывающееся под взглядом Дазая, когда он прикасается к ушибленной, чувствительной коже, будто заботясь.       Это как минимум тревожит, но Чуя не отталкивает его, лишь крепче сжимает пальцы вокруг запястья Дазая, даже не задумываясь.       Он падает и знает это.       Тёплые пальцы очень мягко отводят лицо в сторону, Дазай, наконец, отрывается от его губ, и следующее, что Чуя чувствует, – это горячее дыхание на своей шее, посылающее ещё одну волну дрожи вниз по позвоночнику.       Мягкие губы ласкают кожу, когда Дазай вжимает его в стену, удерживая на месте. Вскоре Чуя понимает, зачем, сорвавшееся с губ яростное шипение – неудержимый ответ на острые зубы, так безжалостно погружающиеся всё глубже.       И Чуя едва осознает, как сильно ему не хватает контроля над собственным телом,       как он начинает автоматически дрожать от прикосновений Дазая, завораживая его,       как температура в комнате, кажется, поднялась раз в десять, словно его заново выковали в огне,       как его сердце посылает сигнал «бей или беги» в каждый сосуд под кожей,       как его лёгкие не могут отыскать ритм, постоянно терзаемые уколом боли и соблазна одновременно...       Он и ненавидит, и любит каждую секунду этого.       – Д-Дазай… – наконец выдыхает он, реагируя на то, что Дазай спускается ниже по коже, как будто в трансе, как будто пытаясь её разорвать и пустить кровь вместо удовольствия.       И в тот момент, когда Чуя рефлекторно вонзает ногти глубоко в забинтованную кожу, Дазай отшатывается назад, словно получив пощёчину, его дыхание тяжёлое, а взгляд расфокусирован.       Чуя сам не в лучшем состоянии, он мгновенно хватается рукой за изгиб шеи, где теперь расцветают свежие отметины.       Голубые глаза широко раскрыты, как и у Дазая, они смотрят на его растерянное лицо, на его распухшие от поцелуев губы, на цвет, просвечивающий сквозь тонкую кожу, на едва заметные капли, цепляющиеся к ней…       Он теряется в изумлении. В крыльях, трепещущих внутри него.       Момент исчезает так же быстро, как и появился, прежде чем Дазай переводит дыхание, разворачивается и выходит из комнаты неторопливым, но нехарактерно жёстким шагом…       Ещё одну вечность спустя, Чуя, наконец, снова учится дышать. ... .. .       – Уходи, убирайся, оставь меня в покое...       В его голове полный беспорядок, внутри и снаружи, от нарастающего в ушах пульса до спровоцированных воспоминаний, поглощающих его разум.       Воспоминаний, которые вращаются вокруг одного человека, всегда только его…       – Прочь из моей головы…       Чуя знает, что выглядит усталым, он действительно устал, как иначе, если проспал днём всего около двух часов. Он отправился в свою квартиру на берегу океана в надежде обрести покой хоть на мгновение , на один грёбаный миг на этой неделе, наполненной адским пламенем до самого края.       Он мог бы просто остаться в штабе... мог бы просто выпить в баре вместо всего этого, мог бы завязать приятную беседу с Коё, Мичизу или даже Акутагавой, если уж на то пошло.       Мог не встретить Дазая у своей же входной двери, мог не вылечить его раны, мог не... мог…       Будто бы у него вообще был выбор…       Его лицо – маска, созданная годами жизни в месте, которое проклятые называют домом, где ночь – их вечная игровая площадка…       Место, которое Чуя обожает и презирает одновременно.       Оно оставляет его за собой…       И Чуя никогда полностью не понимал, почему Дазай покинул их четыре года назад, он до сих пор не понимает…       Но, зная своего напарника, это точно не произошло бы по какой-то простой причине.       А позже, когда его целиком поглотило любопытство, Чуя собрал все отчёты, ну или то, что от них осталось, о периоде, предшествовавшем предательству Дазая…       Он прочёл всё про Мимик, о том, как Анго стал двойным агентом, об Оде Сакуноске...       О его смерти...       Чуя никогда не знал его лично, лишь смутно помнил его положение в Портовой Мафии и то, что Дазай время от времени встречался с ним в том баре в центре города… привычка, которая сохранялась годами.       «А Ода Сакуноске, видимо, был очень необычным человеком», – думает Чуя.       Чтобы так воздействовать на Дазая…       Он так не смог.       От мыслей об этом ему лишь ещё больше становится горько. Они заставляют его внутренности передёрнуться только ради того, чтобы рассыпаться, как муравейник под проливным дождём, каждый раз, когда Дазай снова посещает его мысли.       Потому что даже сейчас, после стольких лет... быть таким взволнованным близостью другого, простым прикосновением к коже, какими-то глупыми словами, нашёптанными на ухо…       Он такой жалкий.       В тот момент, когда он входит в штаб, внезапный звук слева заставляет его повернуть в удивлении голову, отодвигая, наконец, в глубь сознания воспоминания о прошлой ночи.       Где им самое место.       Однако он не видит ничего, кроме пустого пространства, но когда он опускает глаза на пол, он замечает источник высокого звука...       – Какого хрена, – бормочет он, когда эта дурацкая трёхцветная кошка просто сидит и смотрит на него щелевидными, расслабленными зрачками.       «Я и не знал, что у нас здесь есть кошка...»       – Ч-чего ты хочешь? – спрашивает он, пока кошка продолжает на него смотреть, виляя хвостом, прежде чем ещё одно мяуканье эхом разносится по большому вестибюлю.       – Тц, я что, похож на того, у кого есть еда? – отвечает он, уперев руки в бока и прищурившись, подозревая, что это существо голодно или что-то в этом роде.       – Чуя-сан!       Чуя снова поворачивает голову, в этот раз чтобы увидеть Мичизу, бегущего к нему с беспокойством на суровом лице.       – У нас проблемы…       Чуя тут же кивает ему и немедленно разворачивается, следуя за Мичизу в штаб Чёрных Ящериц.       Но когда он оглядывается через плечо, чтобы посмотреть на странную кошку, её уже нигде не было видно…       «Может, в следующий раз я отдам ей оставшееся крабовое мясо…»       Когда Чуя входит на их этаж, Хигучи подходит к нему, склонив голову в знак уважения, хотя он улавливает в её позе неловкую дрожь.       – Акутагава-семпай, он… – начинает она, окрашивая печалью слова, когда она прикусывает нижнюю губу, пытаясь скрыть разочарование, возможно даже стыд.       – Он следил за одним из районов... и всё ещё не вернулся, я ходила проверить, но его там тоже не было, я-       Она делает глубокий вдох, словно кислород в лёгких – единственное, что удерживает её в вертикальном положении.       – У моей сестры сегодня утром поднялась температура, и мне нужно было отвести её к доктору... но... мне не следовало оставлять его одного... это моя вина, я-       Её губы застывают в тот момент, когда Чуя поднимает ладонь, дрожащие карие глаза в удивлении поднимают взгляд на его собственные спокойные.       – Успокойся, Хигучи… – говорит он ей строго, но мягко, наблюдая, как она моргает и борется со страхами, сжимающими сердце.       – Акутагава сказал тебе оставить это ему, так? – спрашивает он, заранее зная ответ.       Хигучи кивает, прежде чем снова опустить глаза с неприкрытым чувством вины, а затем Гин выходит из тени и успокаивающе кладёт руку на плечо своей спутницы. Будто бы ей самой это не нужно.       – Мы нашли его телефон… – замечает Мичизу, показывая Чуе хаос пластиковых обломков и треснувших кнопок…       Внутри него нарастает неприятное чувство, и он хмурится – это всё, что он позволяет себе показать.       – Хироцу на месте? – спрашивает Чуя, подходя к стене с большой картой Йокогамы, ища глазами отмеченное место, где исчез Акутагава. Его мозг сейчас взорвётся от всевозможных сценариев.       – Он и Коё-сан на задании в Нагасаки, и их не будет ещё как минимум дня два…       Чуя вздрагивает от слов Мичизу, сужает глаза, концентрируясь, прежде чем вновь повернуться к остальным.       Он может только вздохнуть от того, насколько неприятна вся эта ситуация... но опять же, Чуя уже знает, что делать дальше.       – Всем… приготовить свои отряды к выходу.       Глаза Хигучи мгновенно загораются от слов Чуи, как будто приказ – это преподнесённый ей подарок. Мичизу и Гин только кивают ему в ответ, уверенность и преданность светятся в их глазах, после чего они возвращаются к экипировке.       Чуя планирует сделать то же самое, но есть ещё одно незаконченное дело, прежде чем привести всё в движение…       – Мне нужно встретиться с боссом.       И позволяя стеклянному лифту поднять его на верхний этаж, Чуя не может не смотреть на расстилающийся внизу величественный вид города. Хотя его глаза не совсем улавливают прекрасное изображение…       Перед ними застревают куда менее желательные картины…       Даже когда Чуя проходит через тускло освещённые коридоры и приближается к гигантским красным дверям, он не может избавиться от беспокойства... чувства, что скоро произойдёт что-то плохое.       Если уже не произошло.       Охранники просто кивают ему в знак узнавания, открывая двери и позволяя Чуе войти в самую охраняемую комнату во всех владениях Портовой Мафии…       Хотя вряд ли это необходимо кому-то вроде их босса... и Чуя задаётся вопросом, по какому странному сценарию разговор пойдёт в этот раз…       К облегчению, Мори сидит у сияющей стеклянной стены, наслаждаясь чашкой чая, а рядом с ним ярко мерцают свечи. И конечно, Элис, видимо, снова почувствовала необходимость разрисовать мелками весь пол...       Проходя мимо неё, он не может не содрогнуться при виде белых очертаний одного из её творений. На нём, предположительно, они с Дазаем держатся за руки и улыбаются как идиоты…       Он решает не обращать на это внимания.       – Чуя-кун, что привело тебя сюда в столь поздний час? – с любопытством спрашивает Мори, поворачивая голову и улыбаясь, как правитель, взирающий на своё королевство.       – Прошу прощения, босс, но похоже, что Акутагава может быть... скомпрометирован во время нынешней миссии.       – Акутагава-кун? – повторяет Мори, слегка моргая покрасневшими глазами, прежде чем поставить чашку на маленький красочный столик рядом с собой.       – Думаю, эти люди способны на большее, чем мы предполагали…       Чуя кивает в знак согласия. Дело не в том, что Акутагаву легко подчинить, наоборот, именно из-за его стремления победить каждого соперника на своём пути он и стал таким сильным, таким могущественным…       Но теперь, похоже, он встретил свою пару. Но он сомневается, что на этот раз в деле замешан Ацуши…       – Что нам делать, босс? – спрашивает Чуя из чистой вежливости.       Ибо он уже знал приговор ещё до того, как вошёл в комнату.       – А, ты же знаешь, как это происходит, да, Чуя-кун?       Он говорит с улыбкой столь же яркой, как и тёмной: «Покажи им, что происходит с теми, кто рискнул с нами связаться».       Каждый, кто нам противостоит, должен умереть.       Это типичная мантра Портовой Мафии, которую Мори любит применять везде, где только можно, даже если отчасти ради чистого фарса.       Но Чуя не дурак.       Он прекрасно знает, на что способен Мори.       Часть его, возможно, даже противится этому... точно так же, как другая часть осознает, что он на самом деле живёт в гигантской клетке, и прутья над его головой такие же невидимые, как ключ, её открывающий…       Так близко, так легко взять…       Но он обязан своей жизнью, обязан почти всем, что приобрёл за эти годы, этому месту, этим людям, этому конкретному человеку…       Разве он сможет когда-то расплатиться за это?       Нет,       Чуя никогда не предаст их, как Дазай. Он находит абсурдной саму мысль об этом. Отталкивающей.       Но он также никогда бы не предал Дазая…       – Как прикажете, босс, – уверенно отвечает он, прежде чем легко поклониться в знак уважения, когда Мори его отпускает. Когда он снова проходит мимо Элис, она озорно улыбается ему.       «Зато больше никаких пряток как минимум на неделю...» – мысленно ворчит он, прищурившись и глядя на неё в притворном страхе.       – О, и Чуя-кун… – тихо произносит Мори как раз в тот момент, когда пальцы Чуи сжали дверную ручку, его голос звучит странным предостережением.       – В следующий раз передай от меня привет Дазаю-куну.       На мгновение Чуя полностью замирает, так легко произнесённые слова парализуют его до глубины души.       И пока он подавляет дрожь, рождённую страхом, пробежавшую по его мускулам, сжимает губы, чтобы не выплеснуть бессмысленное отрицание на слова Мори, затем просто кивает, глядя на двойные двери перед ним.       – Конечно, босс.       Несмотря на его спокойный ответ, он уверен, что сквозь синеву его глаз сочится смущение, оно написано на лице, будто это открытая книга.       И после долгого молчания, после того, как осушается чёрная волна тошнотворного тщеславия, Чуя поворачивает ручку и выходит, как будто этого разговора и не было…       И даже когда он разделяет отряды Чёрных Ящериц по оставшимся местам, отмеченным проклятым числом «49», лёгкие слова Мори, покрытые опасной вибрацией насторожённости, предупреждения, всё ещё звучат в его голове.       Поэтому Чуя надеется, что хреновое чувство, нарастающее в животе, – это просто усталость, тянущаяся прямо к сердцу, это просто результат запугивания.       Потому что теперь нет пути назад.