noir;

      Это утомительно.       Туманно.       Прерывистая дрожь пробегает под самым ухом...       Как будто где-то вдалеке кто-то стучит молотком по полу, снова и снова, без паузы, без цели...       Его тело никогда не казалось таким тяжёлым. Таким... онемевшим.       Даже после использования Порчи.       Ему хотя бы не больно, но всё же… Чуя даже не может сказать, в каком положении он застрял, каждый нерв затвердел, как камень, весь организм будто скован невидимыми цепями…       Это скручивает его желудок в узлы, душит сердце, как крепкий алкоголь.       Правым ухом он улавливает что-то сквозь туман в голове, сквозь эту какофонию звуков, которая, кажется, идёт со всех сторон…       Проходит некоторое время, прежде чем всё это превращается во что-то более связное, и тогда Чуя понимает, что слышит голоса, и их тон даже немного знаком... Хотя пока что он не может их определить.       – Фу, я не выношу этого мерзкого болвана, когда он смотрит на нас, как на закуску перед ужином...       – Ах, Йосано-сан, осторожнее, он же может услышать Вас!       – Ой пфф, да если бы только у меня был мой тесак...       Голоса замолкают, когда где-то справа от Чуи слышится внезапный, довольно резкий вдох, сопровождаемый безошибочным сдавленным звуком, прежде чем беспорядочный кашель разносится по воздуху эхом.       Чуя клянётся, что никогда ещё не испытывал такого облегчения, услышав, как у Акутагавы сдают лёгкие.       – Акутагава... ты в порядке?       Это, без сомнения, Ацуши и его осторожное беспокойство в голосе.       – Не смей прикасаться ко мне, Тигр, – предсказуемо огрызается Акутагава, борясь с пропитанным кровью воздухом, который пытается вырваться из лёгких.       – Я просто пытаюсь помочь…       – Мне не нужна твоя помощь. Кроме того, ты сам ещё не полностью восстановился, какая от тебя может быть помощь?       Открыть глаза кажется самой невозможной задачей, как будто к векам привязали кирпичи. Тем не менее, нежный синий цвет, проявляется, открывая взгляду очертания металлических прутьев...       В тёплом жёлтом оттенке Чуя замечает мерцание наручников на левом запястье, и ему кажется, что он чувствует, как один из них обвивается ещё и вокруг его лодыжки.       «Ну заебись теперь…» – мысленно ругается он, медленно переводя взгляд через тускло освещённую комнату, или, точнее, камеры, выстроившиеся вдоль каждой стены в пределах видимости.       В одной из них, слева от себя, Чуя сразу же узнает двух агентов, Йосано Акико и Миядзаву Кенджи, поскольку он смутно помнит свою встречу с ними во время конфликта с Гильдией, пусть она и была достаточно короткой…       Через одну камеру от них, за решёткой вместе сидят Ацуши и Акутагава. Ацуши устроился на маленькой старой скамейке с хмурым выражением лица, в то время как Акутагава продолжает ходить по кругу в камере, как беспокойная собака.       Он замечает множество других клеток вдоль стен, пугающе пустых, хотя Чуя уверен, что так было не всегда.       И как будто зрение вытянуло всю доступную энергию из организма, заставляя бледно-голубой снова исчезнуть, оставляя Чую в недоумении...       «Сколько же жертв уже попало в жадные руки этой организации?»       – Тебе не нужна его помощь? – реагирует Йосано на оборонительную игру Акутагавы. – Значит, я полагаю, у тебя есть идеальный план, как выбраться отсюда, мафиозный пёс?       Ацуши только устало вздыхает, и Чуя может представить смертоносный взгляд Акутагавы направленный в ответ на врача Агентства.       – Хм, это так странно, я жутко голодный, но... больше ничего, – бормочет Кенджи, не обращая внимания на напряжённую атмосферу. – Как ты думаешь, Дазай-сан или Куникида-сан найдут нас?       – Я надеюсь… Вы смогли отправить сообщение до того, как вас поймали? – спрашивает в ответ Ацуши.       – Боюсь, что нет... Неприятно признавать, что их способности застали нас врасплох… – отвечает Йосано, и в её словах не слышно ни капли гордости.       – А когда мы очнулись, то уже были здесь, как и вы, всё ещё без сознания…       На мгновение все затихают, прежде чем Ацуши произносит следующие слова с непоколебимой уверенностью.       – Давайте верить в Танизаки-сана и Гин-сан... Я уверен, что они уже связались с остальными…       И тогда Чуя задаётся вопросом, как долго он «спал»…       – Гин… – начинает Акутагава, напрягаясь, чтобы его голос звучал как обычно с апатией, хотя он говорит о своей сестре. – Лучше бы ей быть в порядке, иначе тебе несдобровать…       Йосано заметно вздрагивает от его слов.       – Я бы не беспокоилась об этом, мы не любители бесполезных пыток, в отличие от вас…       Однако прежде чем Акутагава успел что-то возразить на её коварное замечание, внезапно раздался предупреждающий рёв, похожий на раскат грома...       – Тихо там, чёрт побери!       И они снова все замолчали, и в конце концов, никто не смог ответить на вопрос Кенджи...       – Они довольно-таки хорошо заковали Чую-сана в наручники… – тихо бормочет Ацуши через некоторое время, и Чуя может мгновенно почувствовать множество взглядов, падающих на его неподвижную фигуру.       – Он здесь единственный, кто смог бы вырваться из камеры без использования способности... даже после седативных… – коротко отвечает Акутагава, будто это само собой разумеющееся.       «Седативные…»       Это слово повторяется у него в голове, заставляя задуматься, сколько же унций анестезии всё ещё циркулирует по его организму.       Притяжение гравитации ещё никогда не было таким мощным…       – И скорее всего именно из-за того, что ты был для него обузой, он и застрял здесь, – резко добавляет Акутагава, и Чуя практически чувствует ответный взгляд Ацуши, излучаемый сквозь воздух и камень.       – Хватит вести себя, как дети, – внезапно обрывает их Йосано, разрезая, словно ножом, напряжение.       – Ситуация серьёзная... Нам нужно придумать план, а не бессмысленно под-       Поток слов Йосано прерывается внезапной дрожью, сотрясающей пол, как волна, и почти сразу же за ней следует самый странный звук. Вопль, такой низкий и глубокий, словно кто-то бесконечно проводит по самой толстой струне виолончели.       Диссонирующий.       – Ч-что это? – задаёт заикаясь вопрос Ацуши, ни на кого конкретно не глядя.       – Наш смертный приговор, – говорит как ни в чем не бывало Акутагава.       Конечно, Чуя знает, что, к счастью, никто не примет такой ответ…       – А можно немного подробнее? – как по команде спрашивает Йосано, и в её голосе снова отчётливо слышится раздражение.       Акутагава издаёт короткий звук сомнения, прежде чем поделиться с ними информацией.       – Когда я оказался здесь, кроме меня ещё было двое других… И всякий раз, когда они запускали эту машину, вскоре кого-то отсюда забирали, и я их больше никогда не видел. Я уверен, вы все понимаете, что это значит.       Глубина этих слов утопала в проклятом шуме, нарушая спокойствие в воздухе, становясь громче, сильнее... как река, разливающаяся из берегов.       – Кроме того, я знаю, что обнуляющая способность работает в течение 3 часов и 33 минут… – добавляет Акутагава. – И чем дольше способность воздействует на вас, тем сильнее её подавление… как я сам это и проверил…       Чуя заставляет себя открыть глаза ещё раз, чтобы увидеть в потоках порочного воздуха малейшее трепетание пальто Акутагавы, в доказательство того, что Расёмон не совсем спит.       – Значит, она не такая сильная, как у Дазая-сана? – невинно спрашивает Кенджи, на что Акутагава только вздрагивает.       – Конечно, нет, – отвечает он с отвращением, глубоко нахмурившись, будто отгоняя от себя мысль, что на этой планете может быть кто-то более способный, чем Дазай Осаму.       – Но либо эта женщина всегда вовремя приходит и снова режет тебя этими мерзкими картами, чтобы запустить процесс заново, либо они просто усыпляют тебя, чтобы ты не вырывался… – продолжает он с отчаянием в голосе.       – В последний раз она использовала свои способности на нас где-то часа два назад…       Слова Акутагавы проникают всё глубже в его сознание, и Чуя уже обдумывает каждую возможную стратегию, чтобы как-то сменить роли. Хотя это никогда не было его сильной стороной…       Этот звук, всё ещё отдающийся эхом от стен, словно песнь мёртвых, продолжает проникать глубоко в мозг ужасным предчувствием. Потому что скоро, как и сказал Акутагава, один из них будет вынужден столкнуться с тем, что ждёт по ту сторону...       Одна только мысль об этом заставляет содрогнуться всё внутри от настойчивого презрения.       – Подожди, ты сказал, что до тебя здесь были ещё двое? – спрашивает Ацуши, на что Акутагава снова кивает. Йосано и Кенджи обмениваются взглядами в ответ.       – Ты не запомнил их имена?       Даже в такой жуткой ситуации Агентство сосредоточено на раскрытии дела их пропавшего клиента. И не то чтобы Чуя ожидал от них меньшего.       Но преданность – обоюдоострый меч.       Металлические прутья перед ним, кажется, разделяются и множатся, взгляд Чуи расфокусируется, а все голоса вокруг него превращаются в очередной размытый шум. Он теряет нить обсуждения, возвращаясь в клетку внутри своей головы, вместо того, чтобы попытаться найти решение, попытаться найти проблеск света где-то среди темноты…       И его там нет.       По мнению Чуи, велика вероятность того, что они сначала придут за Акутагавой, поскольку он застрял здесь дольше всех, поэтому у него больше информации…       Но даже если они этого не сделают... даже если они не пойдут за одним из его людей, Чуя не уверен, что позволит остальным в этой комнате просто так умереть…       Быть выдохнутым, как пламя…       Бледно-голубые глаза, вновь открывшись, наполняются энергией, подпитываемые чистой силой воли, когда Чуя пытается встать, хотя кажется, что он пытается сдвинуть гору, а не просто шестьдесят килограммов.       Его старания остаются незамеченными другими, ведь они слишком заняты переругиваясь между собой, и надежда найти выход увядает, как цветок после первых заморозков.       Поэтому Чуя просто смотрит на пол, к которому до сих пор привязан.       Смотрит невидящими глазами, чёрное скользит по голубому небу, шепчет ему на ухо…       Какая трагедия… Какой ужас.       Лишиться права по рождению ради чего-то столь приземлённого и испорченного, как деньги. Чтобы твоё безжизненное тело бросили в грязь этого горького мира, превратив в груду плоти и костей.       Точно так же, как они поступили с Ночным Охотником, точно так же, как они поступали и будут поступать со всеми остальными, кого им удастся поймать своими когтями…       Такова человеческая жадность.       Приказ, который Мори ему дал, мысленно напоминает о себе, хотя сейчас это уже не имеет значения…       Эта ярость, кипящая внутри него, рождается из чего-то гораздо более личного... И Чуя скорее сгорит, чем увидит, как эти люди получают желаемое.       Наручники, связывающие его, начинают слегка дребезжать, и этот мелодичный звук заставляет замолкнуть все остальные, поскольку Чуя подтверждает предыдущее утверждение Акутагавы.       Облегчение обрушивается на него, как приливная волна, когда гравитация снова поднимается под кончиками его пальцев, и, несмотря на её ограниченность, пламя надежды вновь зажигается в его сердце.       И Чуя задумывается, в таком состоянии…       Может ли он призвать Порчу?       – Чуя-сан! – восклицает Ацуши, и его голос пропитан чем-то похожим на облегчение, в то время как Чуя отталкивается от пола с помощью его новообретённой силы.       И поскольку зловещий звук до сих пор нарастает на заднем плане, знакомая дрожь в полу чувствуется всё ближе, и ближе, и ближе, Чуя уже знает…       Время подошло к концу.       И снова он позволяет жёсткому взгляду упасть на тех, кто стоит перед ним…       На красочных, полных надежды, на янтарных, сияющих от удивления, на затвердевших фиолетовых, поражённых сдержанным любопытством.       На людей, которых Дазай предпочёл своей прежней жизни, Мафии, Чуе.       На его новую семью…       Кто такой Чуя, чтобы лишать его чего-то подобного?       – Значит так, слушайте… – он искренне презирает то, с какой слабостью слова вырываются из горла, как его голос звучит так, будто он спал много лет...       – Я вытащу нас отсюда… А когда я это сделаю... просто бегите…       И не оглядывайтесь.       Перед его глазами всплывают бесконечные ностальгические сцены, лица, многие из которых ему дороги, в то время как Чуя медленно снимает свои грязные от крови и пыли перчатки с огрубевших рук и бросает их, забытые, на пол.       И когда тяжесть того, что он собирается сделать, щёлкает в его голове, она вызывает шёпот особого воспоминания, обещания, такого нехарактерно искреннего, к которому присоединяется образ человека, которого он никогда больше не увидит…       – Чуя... Обещай мне, что ты никогда не будешь использовать Порчу, если меня не будет рядом.       «Дазай…»       Его лёгкие наполняются затхлым и застоявшимся воздухом до самых краёв, через мгновение выходя с очередным выдохом. Это единственный звук, который он слышит, всё остальное, что происходит на заднем плане, – просто сон…       – Ты реально думаешь, что я тупой? Самоубийца у нас ты!       «Мне очень жаль…»       Когда забвение зовёт его по имени, смутные слова звенят на кончике языка, призывая петь в царстве живых.       Он уже чувствует, как кровь в венах начинает чернеть,       небо в его глазах готовит бурю, готовую вот-вот разразиться,       ступни изнывают от желания пройтись по берегам Стикса...       И последним вздохом Чуя собирает весь воздух, который может, в свои всё ещё незапятнанные лёгкие.       Здесь и сейчас…       Он утонет.