noir;

      Мир в огне.       Мир в огне, и Дазай не знает, как погасить пламя, окружающее его и того, кто стоит напротив, через расстояние, пропитанное сумерками и смертью…       Через океан жестокости.       После выкрика сенсея, после встречи с Танизаки и Гин, которых они нашли возле того переулка, превращённого в зону боевых действий, после того, как он отыскал эту дурацкую шляпу, запылённый плащ и тот самый клинок, лежащий среди обломков, который он узнал бы где угодно…       Они не теряли ни секунды, пытаясь отследить это богом забытое место.       Рампо не был в восторге от того, что его разбудили в такой неподходящий час, но как только до него дошла серьёзность ситуации, как только в спешке было произнесено имя Йосано, они уже через несколько секунд знали, куда идти…       И какими бы беспощадными ни были лесные дороги для их седана, предназначенного больше для городских трасс, Куникида упорно ехал вперёд, в то время как Дазай и Рампо готовились к худшему, предвкушая бесчисленные сложные ситуации, с которыми они могут столкнуться. Ведь у противника, ожидающего их в пункте назначения, тоже была способность обнуления, такая же, как у Дазая…       Наблюдая за Танизаки, они узнали, что обнуление длится дольше, чем во время обычного физического контакта, и оно не исчезло при прикосновении Дазая, подразумевая, что это нечто другое…       Будто какая-то болезнь, проникающая в кровь, смешивающаяся с ней до тех пор, пока не растворится.       О да, Дазай готовился ко многому…       Но только не к такому.       Не к тому, что его бывший напарник зашёл так далеко, его глаза остекленели от темноты, с которой даже Дазай не может соперничать.       Хотя он знает…       В ответ на него смотрит не Чуя.       – Отойди-ка, Ацуши-кун, – спокойно произносит Дазай, не оборачиваясь, не отрывая своего тёмного взгляда от смутного напротив.       И в тот момент, когда он делает к нему свой первый шаг, тьма в глазах Чуи собирается вновь, фокусируется на Дазае, как орёл, заметивший добычу. Всё это время кровь, похожая на уголь, стекает с его подбородка на испорченную траву, когда звёзды смерти вновь вырастают из одержимых пальцев.       – Враг уже побеждён…       Дазай начинает свой обычный фарс, продолжая устойчиво и неумолимо подходить к нему, пытаясь вызвать любое воспоминание, скрывающееся за пустотой, которая смотрит на него сверху вниз.       Злобный смешок из горла другого заставляет уголки губ Дазая опуститься, наблюдая за тем, как ужасный звук безумно нарастает, губы раскрываются в чистом, ничем не сдерживаемом смехе, который просто не может принадлежать этому миру. Как будто существо насмехается над ним за то, что он пытается добраться до захваченного им судна.       Он может использовать Чую... но не может заполучить его.       «Просто замри…» – мысленно шепчет Дазай, когда его глаза сужаются от страха.       Он прекрасно осознает, что его имя произносят где-то на заднем плане, беспокойство, граничащее с безумием, окутывает суровый голос Куникиды, будто бы Дазай сошёл с ума, столкнувшись лицом к лицу с демоном.       Они-то не знают, что он не так уж сильно отличается от этого существа.       « Просто... позволь мне...»       – Отдохни, Чуя…       Эхо демонического смеха резко обрывается, как только Дазай произносит последний слог имени, словно его пронзили выстрелом в самое сердце, чёрные массы с силой схлопываются на острых кончиках пальцев.       Дазай с удивлением смотрит на то, как Чуя падает на колени с этой злой усмешкой на лице, как пальцы, чёрные, как смола, резко хватаются за собственные солнечные волосы…       Это идеальный момент для удара.       Он не ожидает ударной волны, которая в следующее мгновение пронзает землю, едва не сбивая его с ног, ломая сосны где-то вдалеке.       Он не ожидает внезапной тяжести, этого тошнотворного давления атмосферы, угрожающего сжать его лёгкие, придавливая к земле.       Он не ожидает леденящего кровь крика, который обрушится на него, как град, который поглотит его душу и разорвёт её, словно бумагу.       Пугающий, нечеловеческий звук, вырывающийся из разбитых губ Чуи, заставляет всех, включая Дазая, вздрогнуть, хоть и не из-за боли в ушах…       Из-за боли, которую он слышит в голосе Чуи.       Это то, что даёт ему силы сделать ещё один шаг вперёд, несмотря на то, что гравитация сильно давит на ноги.       Это то, что держит его руку вытянутой, пытаясь дотянуться пальцами, в то время как ветер свирепо пронизывает их холодом.       Это то, что заставляет его столкнуться с этой самоубийственной симфонией, исполняемой сотней разных голосов, пытающихся разрушить само существование.       Ибо он не будет смотреть, как Чуя перед ним сгорает.       – Расёмон!       Знакомое скольжение обсидиана возникает перед Дазаем, образуя щит, когда тёмные клыки Расёмона отбивают осколки мусора, летящие вокруг в вихре, который становится всё сильнее и сильнее по мере того, как истекают последние секунды.       Дазай едва ли замечает, насколько Расёмон нестабилен, насколько он слаб по сравнению с его обычным состоянием, потому что его взгляд на нём даже не задерживается.       Чуя – это всё, что он сейчас видит.       «Я так близко…»       Шаг за шагом он продолжает идти вперёд, в то время как трава безжалостно вырывается с корнем прямо у него из-под ног. Расёмон вынужден рассеяться под господствующим в воздухе давлением.       «Просто оставайся на месте…»       Образ Чуи, исчезающего на глазах, продолжает преследовать его, продолжает проигрываться в голове, и Дазай скрежещет зубами от разочарования, потому что он не может позволить этой мысли стать реальностью.       Отказывается от этого.       «И позволь мне…»       И тут он падает...       приземляется на колени в грязь, рассеивая бурю вокруг них, погасив пламя тьмы, словно это лишь плохой сон,       дышит, когда он обнимает его, чувствует обнажённую кожу тонких запястий Чуи на своих собственных…       И в этот момент Земля – что угодно, только не холодное, мёртвое место.       Тишина разливается над потускневшим клочком земли, первые робкие лучи рассвета просачиваются сквозь всё ещё тёмные небеса…       И когда Дазай наблюдает, как небо возвращается в глаза перед ним, то чувствует, как в нём поднимается долгожданное облегчение, словно мотылёк, вырвавшийся из своего кокона.       Но на лице, таком болезненно бледном, расширенные зрачки Чуи не могут сфокусироваться на глазах Дазая. И когда дыхание прерывается, когда кровь стекает с его губ в придушенном кашле, когда он падает на грудь Дазая, холодный и безвольный…       Крылья надежды сминаются, и всё начинает разрушаться.       Он не знает, чего ещё он ждал, но это неправильно. Так сильно неправильно.       Он немедленно переворачивает Чую на бок, мягко кладёт голову себе на колени, и медные локоны, запятнанные кровью, красные, словно розы, распускаются вокруг него.       А Чуя всё ещё не дышит, бесцельно дрожа в руках Дазая и пытаясь вдохнуть хоть глоток воздуха, хватаясь за него снова, и снова, и снова…       «Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо».       – Успокойся, Чуя…       Его голос – сдержанное краткое содержание мыслей, буйствующих в голове. Ибо он знает, что слова бесполезны, когда прижимается лицом к изгибу шеи Чуи, пытаясь не вдыхать тошнотворный воздух, пропитанный густой, влажной кровью.       Такое уже было, но в прошлый раз они не дошли до конца.       – Просто дыши…       Его рука безжалостно дёргается, не реагируя на прикосновение Дазая, и всё же он её не отпускает.       Не может отпустить.       – Просто дыши.       Каждый выворачивающий лёгкие наизнанку кашель тянет его за сердечные струны, каждый случайный всхлип – это удар в лёгкие, пронзающий плоть и кости, пока его разум продолжает нашёптывать невинную ложь в голове, как мантру.       «Всё хорошо, всё... всё будет хорошо».       – Дазай…       До него доносится голос Куникиды, и Дазай почти уверен, что его коллега никогда не обращался к нему таким мягким тоном. В любое другое время он бы сделал по этому поводу самое нелепое замечание, напоминая ещё долгие годы.       Но теперь...       Дазай действительно не хочет этого слышать…       – Он задыхается…       Он знает…       Он, блять, знает, что Чуя задыхается, тонет в собственной крови, прямо здесь, в его объятиях…       Но почему кажется, что тонет он сам?       Чуя умирает и, возможно, даже не знает, как и почему, может, даже не понимает, что прямо сейчас его держит именно Дазай, пока кровь стекает по дрожащим губам, вырываясь из глубины лёгких…       И Дазай ничего не может с этим поделать.       «Не… Не поступай так со мной…»       Ситуация слишком знакомая, болезненно цепляющаяся за непрошеные воспоминания, острым запахом железа проникающая во все чувства и поглощающая его целиком.       Почему он не предполагал, что такое случится? Почему он не мог этого предвидеть?       Как и в ситуации с Одасаку.       – Пожалуйста… – ему нужен целый океан, чтобы не сломаться, когда он шепчет это слово ему на ухо в надежде, что каким-то образом Чуя всё ещё может слышать его, когда сдают лёгкие, когда всё тело извивается в агонии под стрессом гиперкапнии.       Потому что Дазай отказывается сдаваться, насколько бы невозможным это ни казалось в глазах других…       Он знает, что Чуя справится. Он знает, что Чуя сильнее, чем кажется…       – Даз-       – Просто дыши, Чуя!       Крик Дазая пронизан отчаянием, его голос раскатывается по коже, словно гром, и когда он чувствует пульсацию воздуха, проходящего через лёгкие под его пальцами, глаза Чуи широко распахиваются в шоке отдачи.       Она недолговечна – рикошет очередной пролитой крови с теми скребущими вздохами, говорящими о боли…       Но Чуя дышит.       Он дышит, и это всё, что имеет значение.       – Хорошо, ты молодец, Чуя, просто сосредоточься… – почти на автомате говорит Дазай, хриплость в его голосе не слышится, тонкая струйка воды, стекающая по коже, не ощущается.       Кто бы ни произнёс имя Дазая с осторожным беспокойством, но настойчиво, он замолчал, как и остальные, стало ещё тише, чем раньше, словно они все вслушивались в звук воздуха, проходящего сквозь повреждённые лёгкие Чуи…       Звук чуда.       Дазай не поднимает глаз, когда подходит Йосано, мягко отдавая распоряжение Куникиде и Ацуши дать ей немного свободного места, прежде чем она опустится на колени перед Чуей.       Она знает, что лучше не требовать того же от Дазая.       И когда она расстёгивает жилет Чуи, позволяя взгляду задержаться на бесчисленных синяках, разбросанных по белой как фарфор коже, Дазай сосредотачивается на том, как грудь Чуи движется вверх и вниз в нерегулярном темпе, на дрожи в холодных пальцах, всё ещё удерживаемых его собственными. Йосано легко прижимает кончики пальцев к запястью Чуи, и складка между бровями становится всё глубже и глубже…       Низкое шипение вырывается горла Чуи, когда Йосано нажимает на определённое место на животе, её не удивляет, но нож, вонзающийся между рёбер Дазая, всё равно проникает глубже...       – Всё в порядке, всё в порядке… – шепчет мягкую ложь Дазай ему на ухо, надеясь, что его голос звучит ровно.       Потому что достаточно взгляда на выражение лица Йосано... чтобы понять…       Всё совсем не в порядке.       – Выглядит не очень хорошо, – она даже не пытается смягчить вердикт.       – Пульс неровный, сосуды разорваны, внутреннее кровоизлияние... не говоря уже о том, сколько крови он в принципе потерял…       Затем Йосано поднимает глаза на Акутагаву, который наблюдает за ними довольно противоречивым взглядом.       – У меня около 30 минут до того, как вернётся способность? – спросила она с лёгким раздражением, на что Акутагава лишь кивнул в ответ, сжимая губы в тонкую линию.       – Ладно… – вздыхает она и закрывает глаза, словно собираясь с духом. – Рампо-сан, пожалуйста, принесите мне аптечку из машины…       Когда последний кивает и убегает, Ацуши вскакивает со своего места рядом с Дазаем, и тот смотрит на него в растерянности, немного испуганный внезапным движением.       – Посмотрим, сможем ли мы найти что-нибудь полезное внутри! – предлагает Ацуши, и глаза его застывают в этой типичной совокупности решимости и настойчивости, когда Кенджи и Акутагава кивают ему в ответ.       – Дазай… – начинает Йосано, когда звук чужих шагов по траве удаляется в сторону полуразрушенного амбара.       Её следующие слова окрашены такой искренностью, что у него по спине пробегает дрожь от того, что должно произойти.       – Мне нужно, чтобы ты его подержал, понял?       Его собственные глаза, наконец, встречаются со строгим взглядом Йосано, прежде чем он, наконец, единожды кивает.       Чуя сильный. Он справится с этим.       Он надеется на это.       – Куникида, смени меня, когда я скажу, – добавляет Йосано, немного отодвигаясь, чтобы Куникида тоже мог опуститься, нахмурив брови в чистой концентрации, прежде чем коротко кивнуть.       Он даже не задаётся вопросом, почему они это делают, почему они помогают Исполнителю Портовой Мафии, врагу…       Дазай не может даже объяснить, насколько он за это благодарен.       И в тот момент, когда Йосано надавливает на чёрно-синюю кожу прямо под рёбрами Чуи, борьба между жизнью и смертью начинается заново.       Хотя на самом деле эта битва началась уже очень давно…       Она началась в тот момент, когда Дазай увидел огонь, горящий в глазах Чуи, когда он впервые положил на него взгляд, когда этот маленький, хрупкий ребёнок был представлен перед ними, не более чем куском свежего мяса.       Этот момент Дазай никогда не забудет…       Не важно, сколько раз они дрались, ранили, а потом ухаживали друг за другом,       выражали недовольство, неприязнь друг к другу ложными предлогами,       пытались разорвать свои узы как физически, так и эмоционально…       Потому что они стали напарниками задолго до того, как Мори объявил об этом.       Он не позволит этому закончиться.       – Просто держись, Чуя.       Он нежно произносит эти слова, пока сердце Чуи продолжает биться под губами Дазая в неуправляемой истерике, каждая секунда проходит слишком медленно, и все действия, все звуки вокруг них, кажется, исчезают вдали и бесконечно отдаются эхом в пустоте его мыслей.       – Просто продолжай дышать…       Он не знает, насколько глубоко его слова проникают под острие боли, вонзающееся в тело, постоянно напрягающееся в руках Дазая, не знает, может ли Чуя чувствовать, как крепко он его держит, сжимая гибкие пальцы, намного более нежные, чем у самого Дазая…       И такие холодные.       А затем время останавливается,       воздух, проходящий сквозь горло Дазая, сжимается, ломается от шока в его расширившихся глазах.       Его сердце – спусковой крючок, который нажимают пальцы, бледные как снег, когда они переплетаются с его собственными, преждевременный удар пронизывает весь организм, будто молния только что прошла по его венам…       Потому что Чуя здесь.       Чуя с ним.       – Я здесь, – мгновенное заверяет его Дазай, высвобождая дрожь собственной души.       Я здесь, я здесь, я с тобой…       Прижимая крепче, его губы на мягкой коже изгибаются более искренне, чем он когда-либо помнил, когда чувство, такое чужеродное, свободно путешествует сквозь всё его существо.       – А теперь положись на меня… – говорит Дазай, его слова до самых краёв наполнены преданностью, обещанием, когда лучи солнца наконец-то пробиваются сквозь горизонт разрушенных сосен. Их тепло обжигает спину, превращая медь в золото.       – Напарник.       Мир в огне.       Мир в огне, и они остаются здесь, чтобы сгореть в его жалком пламени.       Вместе.