You and me - suicide

У неё тапочки с прорезиненной подошвой. У неё в наушниках играет грустная песня. Не о любви, не надо. О любви все песни спеты давно. И не ей. Не про неё. Так уж получилось. Она читает книгу, практически засыпая на белом-белом больничном стуле. И ей не плохо. Ей просто чего-то не хватает. Всегда не хватает. Всю её жизнь. Ами просыпается от того, что книга выпадает из рук. Синий иссушенный цветочек, словно перышко, кружится над полом, рассыпается в сухую пыль. Ами протирает глаза со сна. На пальцах остается холодное и мокрое. Она плакала во сне. Разве такое бывает? Она же воин, она не плачет. Откуда эти слезы? Нагибается, лелеет в пальцах эту сухую пыль, этот сгусток боли. Прах остается следом на подушечках. Голубое на коже. Частичка пыли не из этого мира. Наверное. Ами не знает, откуда у нее этот цветок, почему он лежал в её книге, зачем она вообще хранила его столько лет. А вот сейчас, когда его не стало, ей отчего-то щемяще-больно. Словно кто-то крюком подцепил её сердце, потянул вверх и вбок, оставил в нем рваную рану. И её теперь уже не зашить, не заштопать. Колет где-то за грудиной, так больно и безысходно, словно ничего хорошего больше не случится. Никогда. Ами встает, вытирает руки о форму так, словно схватила что-то склизкое, мерзкое, измазалась вся в дерьме и крови. Сухая пыль опадает с пальцев, осталось чуть-чуть под ногтями, ну и ладно. Переживет как-нибудь эту фантомную вспышку самобичевания, эту маленькую смерть внутри себя. Глупо как-то все вышло. Она совершает ночной обход. Шаркает ногами в прорезиненных тапочках по полу так, словно выползла из темной норы — все кости переломаны, губы смазаны кровью. Чувствует себя какой-то неживой, зомби из постапокалиптичной хоррор-сказки. Ладно же, к утру пройдет. Ночи в больнице всегда самые страшные, всегда наполнены безысходностью, будто сейчас уже конец света. Стоит лишь повернуть за угол, и мир рассыпется на мириады осколков, сгорит в огне. И ничего больше не останется. Тихо. Белый пол и белые стены поглощают звуки. Лампа на потолке мигает, гаснет и зажигается вновь. Иногда в коридорах мелькают призраки врачей и медсестер. Но Ами не останавливается. Плывет мимо, будто находится в другом измерении. Ужасно хочется курить. Проскальзывает на пожарную лестницу, закрывает дверь, облокачивается головой на холодную сталь, часто дышит, пытается не заплакать. Получается. Становится у окна, смотрит на холодный английский дождь. Отсырела её душа за шесть месяцев, проведенных здесь, превратилась во что-то гнилостное, паскудное. Вырвать бы, да Серенити не позволит. Вернет её, как миленькую, заставит смотреть. А это ведь труднее всего. Жить. Не умереть. - Вам плохо? - спрашивает её ночная тишина. Ами поворачивается и видит его прозрачные бирюзовые глаза. Такие, каких в обычном мире не существует. Совершенные, наполненные до краев безбрежным океаном, наполненные горькой солью мертвого моря. - Нет, - признается Ами, наматывая взглядом его рыжие пряди на палец. Желая это сделать всем сердцем. И это правда. Ей не плохо, хоть всех и пытается убедить в обратном. Ей никак на самом деле. Сердце бьется, и ладно. С остальным можно разобраться, разобрать на винтики и молекулы, на хромосомы и гены. Развинтить, слепить заново — во что-то более прочное, настоящее. Он сидит в инвалидном кресле, будто на троне. Его рыжие волосы, кучерявые и непослушные образуют на его голове корону. А больничный халат мантией развевается за его спиной. Его грудь, худая и узкая, такого молочно-белого цвета, как будто он и не живой вовсе. Прозрачный и чистый, как стекло. - Вы замерзнете, - говорит Ами неуверенно. Не потому, что действительно боится за его здоровье. Видит, что ему все ни по чем. А потому что сомневается, что её участие нужно хоть кому-то. Ему. Ей. - Вашими молитвами, - нет, - улыбается он. Нехорошей, кривой ухмылкой. Такая бывает у очень больных и усталых детей. И сердце Ами впервые за долгое время болезненно сжимается в груди, качает кровь, хочет вырваться на свободу, пропускает удар. Она подходит совсем близко, не наклоняется, смотрит сверху вниз. Наверное, его это бесит, но в его прозрачных глазах она не видит ничего, кроме своего отражения. И внезапно Ами понимает, что не может больше себе врать. - Да, - говорит она еле слышно, - мне плохо. Он ничего не говорит, несколько секунд бездумно тянет сигарету, загоняя дым в легкие. - Они ничего не чувствуют, - произносит он и похлопывает себя по коленям. Смотрит на неё, приглашает. Ами бы залиться краской от корней волос и до кончиков пальцев, но смущения нет. Только ужасная усталость. Нет, не он болен, это она совсем истончилась от своего недуга, от ежесекундного страдания. И это так странно. Опираясь на его плечи, она забирается к нему на колени, сворачивается у него на руках, а он гладит её по волосам, укачивает, убаюкивает, жалеет её, прощает, дарит то, чего не смог сделать никто до него, - отпускает ей все грехи. И внезапно отравленная игла Серенити, прошившая её сердце насквозь, выходит со слезами. Снежная королева превращается в напуганную до одури девочку Герду. - Она нас предала, - плачет Ами, зарываясь лицом в его шею. Он пахнет осенними листьями и лекарствами. Он пахнет сырой землей и незабудками. Так, словно он поднялся из могилы, пришел к ней, возник из дождя и лондонского тумана. Он только гладит её по спутанным волосам. Она знает, что он не понимает её. Никто не понимает. Но льдинка уже выскользнула из глаза, и Ами не может остановиться. Привстает, упирается кулаками в его грудь, смотрит, смотрит, пожирает его глазами. Голова болит нестерпимо, будто кто-то хочет провернуть ключ в насквозь проржавевшей замочной скважине. Ей очень нужно открыть эту дверь, очень нужно попасть в наглухо запечатанную комнату. А потом он мягко, совершенно нетребовательно, без стыда и без оглядки, без какой-либо просьбы и обещания целует её сухие потрескавшиеся губы, вгоняет воздух в её легкие, заставляет кровь бежать по жилам с утроенной силой. В той комнате пустота. Солнечный свет и сухая пыль, не более. Ржавый замок дает трещину, распадается, а ключ ломается в нем. Ами сбитыми руками разрывает ржавчину и плесень, копает себе путь наружу, словно заживо похороненная. Микро-чип, вставленный в её голову, пищит, готов взорваться. Она что-то забыла. Очень важное. Нельзя это забывать, никогда, ни за что на свете. - Кицунэ, - произносит Ами на одном дыхании. А Зойсайт улыбается ей, жмет её ребра сильными руками, крошит в пыль её самообладание и её нежелание жить. - Опять на меркурианском, - неуверенно произносит он, исторгает из груди то ли смешок, то ли хрип. - Опять, - соглашается она. Через шесть лестничных пролетов от них, на три этаже выше, спит мертвая царевна. Без благости и без надежды на выздоровление. Во сне её грудь вздымается и опадает. Ей снится вечность, которая когда-нибудь, да закончится. Во сне она улыбается. Во сне она наконец-то счастлива. Ами поднимает голову к потолку. Ами благодарит за все. За память.