You and me - suicide

Куки ненавидит больницы, ненавидит врачей — серьезных, скучных людей в белых халатах, которые только и делают, что осматривают её, выписывают сотни лекарств, которые ей не нужны, не помогают. Врачи как стервятники. Только и ждут, когда она сдохнет, чтобы накинуться на её тело, разорвать его, растащить на бусины и нитки. Когда Куки попадает в реанимацию, она уверена, что это в последний раз. Не потому, что все будет хорошо, и её вылечат, а потому, что все очень и очень плохо. Она умирает. Наверное. Она не знает точно, все прячут глаза и отшучиваются, нервно, дежурно, но Куки чувствует, что-то не так. Он приходит среди ночи, и Куки внезапно понимает, что не может дышать. В прямом смысле этого слова. Она задыхается, словно рыба, выброшенная на сушу, а он делает ей непрямой массаж сердца, что-то говорит сестрам чуть громче, чем следует, но все же спокойно. Куки смотрит на него закатывающимися глазами и думает только об одном — почему он не похож на других? Кто он такой, мать вашу? Куки приходит в себя через сутки. Грудь болит, в горле першит, а в глазах, кажется, полопались все сосуды. Она разглядывает через пелену слез своего спасителя и не может решить, красив он или уродлив. Красив — черты его лица правильные, острые, тонкие и надменные. Уродлив — его волосы выбриты с одной стороны, а кожа головы покрыта странными непонятными символами, словно в фантастическом фильме. Куки понимает, что у неё на самом деле впервые захватило дух от одного вида мужчины. Она краснеет и закусывает губу. Ей нельзя так думать — ей ведь нужно скоро умирать, да и у него, скорее всего, уже есть какая-нибудь красотка на примете, обязательно голубоглазая блондинка, белозубая, веселая и классная. Куки не тягаться с ней. - Очнулась, - констатирует врач, нагибаясь над Куки. От него пахнет табаком и колокольчиками. Очень странное сочетание. Приятное. Его зовут Джон Райт, он реаниматолог. Так написано на бейджике. - Что у тебя на голове? - спрашивает, хрипя, Куки. Ей очень нужно знать, почему он не такой, как все, почему он спас её. - Венерианская татуировка, - отвечает Джон Райт и уходит. Вот просто так. Куки лежит в постели, голова кружится, но она не может думать ни о чем другом, кроме как о словах реаниматолога. Ей кажется, что она попала в какую-то извращенную, ненормальную сказку. Может, даже с хорошим концом. Джон Райт приходит каждый день. Осматривает Куки, делает записи в своем журнале. Он мало говорит, ещё реже улыбается, но Куки не обманешь — в нем нет того равнодушия, присущего всем без исключения врачам, той жестокости, которая заставляет их быть врачами. Джон Райт — другое дело, такое ощущение, что он сделан из прочнейшего льда, но стоит лишь засветить солнцу, как он начнет таять. Ночами Куки слушает новые записи Венеры, утыкается лицом в подушку и тихонько плачет. Так, чтобы никто не слышал. Она ведь знает, что ей не выбраться. Только Венера дает ей надежду, хоть какую-то, слабую и тщедушную, но не угасающую в её сердце. Куки ненавидит свою жизнь, но не хочет умирать. Ей хочется жить. Венера понимает, каково это. Нашептывает ей на ухо хриплым, надтреснутым голосом о том, что жизнь, в сущности, дерьмо, одна большая трагедия, но они должны справиться. Иначе никак. Иногда Куки не хочет разговаривать с Джоном Райтом. Он приходит, а она отворачивается к стене, цепляет наушники, закрывает глаза и пытается отгородиться от него, от его доброты, красивого нордического лица, толики жалости в его словах. Она не хочет, чтобы её жалели. Хочет, чтобы когда-нибудь её полюбил кто-то, похожий на Джона. Однажды Джон срывает с неё наушники, надевает сам. Он улыбается и, ничего не говоря, уходит. На следующий день в реанимационном отделении шум и гвалт. Куки не знает, что произошло, но дети вокруг неё возбуждены и радостны, сестры бегают, смеются. А потом на пороге палаты появляется она. Венера опирается на трость, чуть приволакивает ногу. Её золотые волосы выбриты с одной стороны, голова покрыта замысловатой вязью татуировки, глаза подведены черным, а щедро накрашенные красным губы кривятся в улыбке. Она чудовищно прекрасна. У Куки застревает дыханье в горле, а в ушах стоит звон. Венера ковыляет к постели Куки, неловко присаживается на край стула. - Ты не умрешь, - говорит она. И это не утешение, не жалость. Её слова наполнены такой внутренней силой, такой уверенностью, что и Куки невольно верит ей. Это не жалость, не попытка утешить. Это — констатация факта. Правда. - Знаешь, я не позволю тебе, у меня ведь есть лекарство, - улыбается Венера. Её глаза такие синие и чистые, что у Куки захватывает дух. Она не может произнести ни слова в ответ, даже благодарность. За спиной Венеры возникает Джон Райт. И внезапно Куки замечает, как они похожи. Оба ломаные, оба не такие, но в то же самое время ужасающе прекрасные. У обоих на пальцах обручальные кольца. Куки трудно в это поверить, но руки Джона Райта уверенно ложатся на плечи Венеры, и ей приходится признать, что все — правда. У Джона действительно уже есть голубоглазая блондинка под боком, в одном Куки лишь ошиблась, ей не хватает тошнотворного веселья. Джон Райт и Венера улыбаются. Синхронно, одинаково. Венера берет ладошку Куки в свою, сжимает так сильно, что Куки даже больно. А потом она отпускает ладонь Куки, поднимается и, поддерживаемая Джоном, уходит. Куки смотрит на свою руку — на внутренней стороне отпечаталось ярким ореолом золотое сердечко. Куки смотрит на него, завороженно, не отрываясь. - Что у Вас на голове? - повторяет она свой недавний вопрос. Венера смеется. Её смех звонкий и такой настоящий, что у Куки по спине бегут мурашки. Венера прижимается к груди Джона и поет. Куки не может разобрать слов, язык какой-то птичий, гортанный, но завораживающий и нежный. А песня полна и радости, и печали одновременно. Куки не может понять, какую эмоцию она чувствует острее. Засыпая, Куки кажется, что перед ней не реаниматолог Джон Райт и певица Венера, а принцесса и генерал. Все блестящие, в белом и золотом. Любовь и вечность. Счастье. Куки просыпается здоровой.