You and me - suicide

*** Минако так сильно злится, что её руки искрят, сами собой производят золотистые сердечки. С легким хлопком с подушечек пальцев слетает особенно большое сердце, Минако пугается, помада в её руках дергается и прочерчивает по щеке кровавую улыбку. Образ Кунсайта появляется в зеркале. Он притягивает к себе Мину за талию, усмехается в её волосы, почти что смеется и произносит: - Теперь ты совсем стала похожа на Джокера, девочка-любовь. Во всяком случае, улыбка до ушей. Минако искусно тыкает его под ребра локтем, заставляя мужа застонать от боли и неожиданности. Она победоносно улыбается, мило и сладко, но её брови все ещё сдвинуты на переносице. - Не ёрничай, - говорит она примирительно, прижимаясь телом к Кунсайту сильнее, чем следует, заставляя его втянуть воздух с легким свистом, почти что стоном. - В этой ситуации нет ничего смешного. Ладно, раньше, я отвечала за неё головой, я все понимаю, я ведь Верховная, мне положено. А она не слушалась. Она ведь принцесса, и ей тоже можно. Но сейчас это как-то даже не смешно. Она — моя дочь, должна же она понимать, что к чему? - Мина, ей всего пятнадцать, чего ты от неё ждешь? - пожимает Кунсайт плечами примирительно. Он не в состоянии думать о дочери, когда его жена так близко, прижимается к нему, льнет, словно кошка. Издевается, непременно. - Я жду от неё уважения. И понимания хоть иногда. И, конечно, я жду от неё послушания. Ты её отец, вот и скажи же ей, как нужно себя вести, - уверенно чеканит Мина. Она знает, что дочь умеет вить из отца веревки покрепче морских канатов, но ведь и она сама не промах. Не быть ей богиней любви, если она сейчас же не скрутит Кунсайта в бараний рог, не заставит его сделать то, что нужно ей. Ради вечной любви, конечно же. Минако разворачивается в объятьях Кунсайта, целует его в шею, прикусывает венку, бешено гонящую кровь. О, она прекрасно знает, что нужно её мужу, изучила его за тысячелетия так хорошо, что даже с закрытыми глазами сможет сделать все так, как хочет он. На деле же все будет так, как хочет она сама. - Мина... - шепчет он, но соблазн так велик, он тонет в нем, погружается с головой, не в силах подняться на поверхность. Минако умеет добиваться своего всегда. Наверное, за это он её и любит. За то, что она не умеет быть ведомой. - Хорошо, я поговорю с ней, - выдавливает он из себя, прежде чем схватить Минако на руки и усадить на раковину. Ему все равно, что они оба уже перепачканы помадой, и что сантехника вряд ли выдержит их шалости. Главное, её улыбка, её заливистый смех в его ушах. *** Серена стоит перед Минако и Кунсайтом, ухмыляется. Она знает, что может вить из отца веревки, знает, что может врать и дерзить. Ей ничего не будет. Но с матерью ведь совсем другое дело. Она — фурия во плоти, очень красивая и очень жестокая гарпия, она умеет вертеть отцом гораздо лучше, чем дочь. Потому что у неё гораздо больше возможностей, у неё есть оружие, которым Серена ну никак не может воспользоваться. Серена хмыкает, храбрится. Она до жути боится матери, знает, что наказание за плохое поведение последует непременно. А уж если она узнает, что Серена на самом деле делала с Энди прошлым вечером, бури точно не миновать. Но ухмыляться и вести себя дерзко, надменно лучше, чем стоять и трястись, как осиновый лист. Нападение — лучшая защита. Отец так всегда говорит. Да и мать не гнушается такими приемами. - Серена, я ещё раз спрашиваю, почему ты вчера не отвечала на телефон? И где тебя носило в двенадцать ночи? - спрашивает Кунсайт. Его голос тверд, намерения очевидны. Но Серена видит, как отец подмигивает ей, совсем чуть-чуть, чтобы Мина не заметила, но все же это ободряет. Кунсайт никогда не был строг с ней, всегда поддерживал, ведь она — его любимая дочка, его первенец. - Телефон разрядился, - нагло врет Серена, ухмыляется от уха до уха, - а гуляли мы с подругами, шлялись по моллу, рассматривали витрины, потом торчали дома у одной девчонки. Ничего необычного. Отец качает головой. Очевидно, такая ложь его устраивает. Но брови Мины ползут вверх, и Серена тут же понимает, что сглупила, что её не проведешь таким непродуманным, слишком топорным враньем. - Во-первых, юная леди, - чеканит мать, - молл работает до девяти вечера, во-вторых, почему это ты не соизволила зарядить телефон у подруги? Серена понимает, что попалась, а потому совсем тихо, задушенно спрашивает: - А в-третьих? - А в-третьих, - сладко улыбается мать. Серена знает, что главный козырь Мина приберегла напоследок, чтобы шокировать не только Серену, но и отца, чтобы заставить его плясать под свою дудку, встать на её сторону, - я нашла в кармане твоего пальто презервативы, что недвусмысленно намекает, что ты вряд ли была в гостях у подруги. Серена краснеет от шеи до лба, прячет глаза. Ей так стыдно, так непривычно не по себе. И бесит не только то, что мать посмела вмешаться в её личную жизнь, но и то, что она так глупо попалась, опростоволосилась. Когда Серена, наконец-то, поднимает глаза, она в испуге отступает на шаг назад. Лицо её отца такое белое, неживое, а глаза бушуют холодным снежно-голубым огнем. Ничего хорошего в этом взгляде нет. - Па.. па, - выдавливает из себя Серена, - успокойся. Это же всего лишь Энди. - Я убью этого сукина сына, - шипит Кунсайт. Ничего человеческого в нем не осталось. Он похож на чудовище, животное. И только рука Минако с побелевшими костяшками на его бицепсе удерживает его от броска. И внезапно Серене становится все равно. Внезапно она понимает, что так дальше не может продолжаться. Ей пятнадцать. Она уже взрослая. И она любит Энди, а Энди любит её. Она никогда не испытывала таких чувств ни к одному парню. И она знает, что это не напускное, что это навсегда. Любовь. Как отец может этого не понимать, раз он так сильно любит мать? Как не видит, что его маленькая девочка выросла? - Даже не смей прикоснуться к нему хоть пальцем! - чеканит Серена серьезно, хоть голос её и срывается. - Он не сделал ничего дурного, это я его просила! - добивает она отца метко и колко. - Серена, ну, зачем? - стонет её мать, одним движением набрасывая появившуюся цепь любви на плечи Кунсайта. Он разъярен, пышет злобой. По его глазам Серена видит, что он разочарован в ней донельзя. - Потому что я люблю его! - выпаливает Серена и быстро выбегает за дверь. Кунсайт рычит и стонет от боли. Минако держит его так крепко, как только может, трется щекой о его щеку, шепчет слова любви и успокоения. Ей ничего больше не остается. Серена никогда не отличалась большим умом, ни в той жизни, ни в этой. Однако на этот раз она перешла все границы. *** Под вечер Серена не возвращается домой. Кунсайт ходит мрачнее тучи, злой и подавленный. Минако с виду кажется спокойной, но с каждой минутой уверенность в том, что все будет хорошо, Серена перебесится и вернется, все больше покидает её. Серена ведь упрямая девчонка, вся в мать. Когда часы бьют полночь, Минако принимает решение. Дальше она уже ждать не может. Пальцы подрагивают нервной дрожью, губы искусаны в кровь. Сколько бы она не хорохорилась, сколько бы не строила из себя строгую мать, она не может пребывать в неведении. Кажется, что скоро она сойдет с ума от беспокойства. Минако накидывает куртку, берет со столика в прихожей ключи от машины. Кунсайт молча следует за ней, словно черная тень. Минако спиной чувствует его ярость, но не придает состоянию мужа значения. Она слишком погрязла в мыслях о Серене. Ну, зачем она вела себя столь жестоко с девочкой? Зачем довела её до края? Сердце неприятно екает. Не нужно было. В конце концов, это же всего лишь Энди. Кунсайт сидит за рулем. Минако примостилась на пассажирском сидении. Она курит. Он смотрит на дорогу. До дома Рей и Джедайта они молчат, не произносят ни слова, едут в гнетущей тишине, в скорбном молчании. Минако первой выходит из машины. Кунсайт следует за ней. Они замирают на пороге. Мина тянется к кнопке звонка, но Кунсайт не позволяет ей. Берет её хрупкую ладошку в свою руку, разворачивает её к себе лицом и смотрит на неё долго, пристально. От его глаз лучами отходят преждевременные морщины. Свободной рукой Мина гладит его по волосам, по щеке, останавливается на губах. - Все будет хорошо, - уверенно произносит он, а Минако верит. Ничего больше не остается. Да и причин не верить нет. Кунсайт никогда не врал ей даже в действительно черные времена. Она давит на кнопку звонка. Ответа нет очень долго. Мина жует губы, нервно переминается с ноги на ногу. А потом дверь распахивается, на пороге возникает Рей. Волосы встрепаны, под глазами залегли темные круги. В дрожащей белой руке чашка с дымящимся кофе. Она молча отступает, пропускает в дом Минако и Кунсайта. Джедайт сидит на кухне и курит. Пепельница полна пожелтевших на фильтре окурков, на столе — початая бутылка коньяка. Рей вскидывает руку в воздух, беспомощно и жалко. Вот так случилось, - хочет она сказать, но во рту сухо, а в горле встал комок. Минако приобнимает Рей за плечи. Кунсайт закуривает, садясь рядом с Джедайтом. - Они же дети, - нервно полушепотом говорит Рей. Голос дрожит, а у самой слезы застыли на ресницах. - Точно, - дети, - уверенно говорит Минако. Жестокие, взбалмошные, совсем как встарь. Но их дети. К черту принца и принцессу, где-то темной ночью жмутся друг к другу мальчишка и девчонка. Их дети. Из дома они выходят уже вчетвером. *** Минако и Рей сидят на заднем сидении машины. Окна открыты. Ветер треплет волосы. В небе занимается рассвет. Они бесцельно колесят по улицам города уже несколько часов. И Мине по-настоящему страшно. Её ладони вспотели, в животе сформировался комок. Ей хочется кричать, и только Рей рядом сдерживает её безумие. У Рей темные глаза. У Рей дрожат руки. Рей словно за секунду постарела на несколько лет. Будь это возможно, конечно же. И ради Рей Мина не роняет ни слезинки, не истерит и не ведет себя так, как хотелось бы. А хочется ей орать, кусать ногти, хочется плакать, рыдать, хочется свернуться в клубок, заснуть и не проснуться. Кунсайт курит одну за одной, от него веет потом и табаком. Страхом и безысходностью. Джедайт выглядит почти нормальным. Его взгляд затуманен алкоголем, на бледном лице застыла полуулыбка. Но Минако знает правду. Снова страх. Так много, что не заглушить, не запихнуть его так глубоко, чтобы было не видно. В предрассветной мгле усталый взгляд Минако выхватывает золотое марево за окном. Машина останавливается, Минако выскакивает и бежит вперед, не разбирая дороги. Её ничего не волнует. Это словно последний бой, самый важный, бой, от которого зависит её жизнь. Рей несется где-то рядом. Черные волосы знаменем развеваются за её спиной. Это так глупо, напоминает дешевый фильм. Но времени подумать над этим нет. Все, чего хочет Мина, чтобы её глаза не обманули её. Минако останавливается, как вкопанная. Рей со спины налетает на неё. Обе валятся на землю. Минако сдавленно хихикает. Рей нервно улыбается, закрывая рот рукой. Кунсайт и Джедайт подходят сзади, просто стоят и смотрят. Серена и Энди сидят на качелях, словно птицы на жердочке, прижавшись друг к другу, и мирно спят. На их детских лицах — улыбки, руки сплетены воедино. Трогательно, славно. До боли в груди. Словно по памяти полоснули кривым ножом, вскрыли старые раны. Минако всхлипывает, жмется к Рей. Отпустило. Пронесло. Все в порядке. Кунсайт поднимает на руки Серену, прижимает к своей груди, Джедайт взваливает на спину сопящего Эндимиона. - Одангоголовая, - беззлобно шепчет Минако, ероша волосы дочери. - Ну, ма-а-м, - стонет Серена во сне, ерзая на руках у отца, - ещё полчасика. Рей смеется, дает Энди легкий подзатыльник, от которого тот даже не просыпается. Дети. Цветы жизни. Счастье.