You and me - suicide

На его рубашке — красное. Словно кровь. На самом деле, - размазанная помада. Он пьян. Так сильно, что почти не стоит на ногах. Ухмыляется, щерится, ведет себя глупо и развязно, так, как и должен. Только Мако ненавидит его в эту секунду. Единственное отличие от рутины, единственный признак того, что точка невозврата пройдена. Мако нервно трет ладонь о ладонь, переминается с ноги на ногу в домашних тапочках. Стоит на пороге их квартиры и смотрит на него пристально, неодобрительно. Ему все равно, она же видит — взгляд расфокусированный, улыбка тугая, ненастоящая. Ему хочется выпить ещё, хочется завалиться в постель, уснуть мертвецким сном — все, что угодно, лишь бы не смотреть на Мако в этот миг. А она так устала. От всего. От него и от их дома, от этого ярко-красного, кровавого следа на воротнике рубашки. Ей хочется сорвать улыбку с его лица, сбить кулаками, так, чтобы ничего не осталось, чтобы кость хрустнула, кровь полилась из разбитой губы. Но она ничего не делает. Могла бы кричать, могла бы плакать и давиться своей ненавистью к нему. Но это мимолетно, неважно, несущественно. Она просто стоит и смотрит. Этого будет достаточно. Нефрит хмыкает, протискивается мимо неё в комнату. Боком. Соприкасается с её телом на секунду, чувствует, как по коже бежит статическое электричество, заставляет волоски подняться дыбом. Не шторм, нет, даже не зарождающаяся буря на горизонте. Это было бы слишком просто, слишком похоже на Мако. Но беда в том, что она не напоминает саму себя. Она чужая сегодня. Глаза - омуты, темные, затягивающие. Печальные. В них есть столько всего, чему Нефрит не хочет верить, не хочет даже задумываться над этим. Он проходит нетвердо мимо. Не снимает ботинки. Не нужно никому из них. И, пожалуй, уже слишком поздно. Натоптано, - понимает Нефрит. В её руках чашка со сколом, на запястьях засыхает мыло. Волосы собраны в неаккуратный пучок. На губах почти не осталось помады. Дрожат. А в квартире играет музыка. Громко. Радио. Нефрит кривится. Скрежещет зубами. Так ведь вышло, верно? Мако закрывает за ним дверь. В воздухе спертый запах лаванды и корицы. Она никогда не пользуется такими духами. Слишком приторно, сладко. В её жизни мало сладости. Наверное, никогда и не было. Хотя и хотелось. Для этого так нужно печь пироги со сладкой патокой. Чтобы на секунду, хоть ненадолго стать легкой и радостной по-настоящему. Мако вздыхает. Он прав — зачем она ему такая? Переломанная на куски, сложная, словно паззл на сто тысяч кусочков, многие из которых давно потерялись. Ему хочется, чтобы было все легко — чтобы громко смеяться и целовать кроваво-красные скользкие губы, чтобы вдыхать этот чертов запах корицы и лаванды. Она сидит на кухне, слышит, как он спит в соседней комнате. Всего лишь десять минут. Целая вечность для неё, а он уже спит. Мако достает сигареты с полки. Минако забыла. Очень к месту. Закуривает неумело и криво. Открывает форточку. Нужен воздух. Не для того, чтобы дым выветрился, а потому, что на её кухне, где нежное тесто и спелые ягоды, нет места запаху лаванды и корицы. Мако встает на табуретку, выдыхает в холодный ночной воздух дым с привкусом ментола. Легче, само собой, не становится. А должно ли быть легче? Наверное, нет. По лицу катятся слезы. Как же несправедливо это все и глупо. И чем же она хуже? Лицо доброе и открытое, тело подтянутое и красивое, хвостик, пожалуй, слишком детский. Но разве это важно? Оказалось, что да. Или нет. Она не понимает. Мелочи имеют значение. Из мелочей состоит жизнь. Завиток, морщинка. И вот она ему уже не нужна. Мако пьет остывший чай. А он будет утром говорить, что в последний раз, что все это глупо и просто так вышло. Мако верит. Проще ведь закрыть глаза и улыбнуться, напечь ему пирожков, заварить кофе. Это удобно. Это так по-домашнему. В этом вся её жизнь. В нем. Мако допивает последний глоток, докуривает сигарету. На пальцах остается пепел, белый, седой осадок на душе. Она встает со стула, закрывает форточку и принимается за тесто. Все так, как и должно быть. С одной лишь разницей — она больше в это не верит. Утром Нефрит просыпается от запаха свежей выпечки. Бодрит. Привычно. Потягивается в постели, блаженно улыбается. Ночь была хороша, спутница - не очень. Стыдно перед Мако. Так совестно, что и кусок в горло не полезет. Надо перед ней извиниться, сказать, что это в последний раз, что больше никогда она не увидит красного на вороте его рубашки. Она ведь его принцесса. Нельзя так с ней. Нефрит проходит на кухню, бездумно смотрит на гору свежих булочек, на чашку дымящегося кофе на столе. На записку - всего лишь клочок бумаги. «Всё», - написано рукой Мако. Нефрит открывает рот, губы трясутся. Тяжело сглатывает, пальцы сводит судорогой, глаз непроизвольно дергается. Это все.