You and me - suicide

Он — её тайна. Он — её маленькая слабость, её горькая конфетка под языком. Они живут совсем в разных мирах. Он — в мире, который сотворил сам. И она знает, что сверху все дерьмом перемазано, черное и неприглядное, все в струпьях и засохшей крови. Его кокон, его защита от дурака. Когда он ломает скорлупку, рвется яркое и золотое, такое живое и такое настоящее, что она просто задерживает дыхание. Смотрит на него во все глаза, на всех десяти мониторах, не может оторваться. И подружки тянут её за рукав матроски, шепчутся, хихикают. Она — белая ворона среди них, девочка-конфетка с подгнившим боком. Все потому что ей нравится Эа. Она — мисс Никто, зовут её никак. Ей так хочется больше всего на свете быть красивой, быть яркой и светящейся, быть такой же, как он, чтобы сердце, большое и необъятное, не помещалось в грудной клетке. Чтобы отдать это сердце всем. И особенно ему одному. Ами Мицуно одергивает юбку, натягивает на острые голые коленки. Она не фанатичка, не дурочка какая-нибудь, не истеричка и подавно. Тихая, темный взгляд темных глаз. В волосы вплетено теперь золото. Мама не одобрила. Но бирюза и золото — его цвета, она хочет быть на него похожей хотя бы вот так. Глупо же, ну правда. Но любовь не умеет выбирать. В этом вся шутка бога. Ами смотрит на его потертую фотографию в своем бумажнике. И думает — если бы он был некрасив, любила бы она его? Любила бы. Если бы он был бездушен совсем, любила бы? Любила бы. Если бы был глупым, острым, если бы не он придумал все те слова, что говорит, любила бы? Нет, не любила. Ами все-таки дурочка страшная, как и все женщины, а тем более, девочки-подростки. Любит ушами. Странность лишь в том, что Эа не славится медовыми речами. Слова его как стекло — режут, полосуют и кромсают. Слова его вместо рапиры и шпаги направлены убивать. Чтобы одним ударом, чтобы наповал, насмерть. Только его меч для Ами был стрелой Амура. Полюбила сильнее белого света, сильнее жизни полюбила его лишь за то, что он сказал, что каждый может стать кем-то. И иногда этот кто-то может быть не тобой, спасти тебя от самой себя. Все правда. Дом Ами наполнен им. Его записями и его стихами, его мыслями и его жизнью, всем тем, чего Ами на самом деле лишена. Она знает, что они с Эа связаны так или иначе, только не может словами сказать, как так вышло, как получилось. И это не фанатизм, это не безумие. Соединены красной ниткой через дыры, проделанные им в её счастье. Как-то так. Лучше не объяснить. Если бы он только увидел Ами, он бы поверил. Для таких, как они вдвоем, не бывает случайностей. Есть только судьба, неизбежный черный фатум. Он лез из ада, ломая ногти, стачивая волчьи зубы. И все для чего? Для того, чтобы превратиться в скулящий комок золотистого подшерстка, в ручного кицунэ? Ами так не думает. Он полз из ада на всех четырех для того, чтобы у него был второй шанс. Для того, чтобы крошить все те мертвые слова и суждения, чтобы разбивать их в пыль и в прах. Чтобы, наконец, хоть кто-нибудь надел для него очки в форме сердца. Ами их носит не снимая. Это знак, это то, что поможет ему узнать её из тысячи. Потому что им суждено убежать на край света вместе. Ами идет в первый раз на автограф-сессию, протягивает ему ее любимый диск. Он смотрит из-под стекол темных очков, наблюдает. Улыбается и скалится. А Ами отчего-то ужасно спокойно, так, словно она проглотила тайную таблетку, словно по мановению волшебной палочки вдруг превратилась совсем в другую. Из гадкого утенка в прекрасного лебедя, из оборванки в настоящую принцессу. У него зеленые глаза. Она смотрит в них своими синими и видит свое отражение. Наверное, это красиво. Обнимает его за плечи, делает дурацкое селфи и идет прочь. Забегает в лифт, пять раз нажимает на кнопку первого этажа и только после этого смеет отдышаться. Смотрит фотографии, палец дрожит и замирает на скролле. Они прекрасны, как огонь и вода, как камень и масло, солнце и луна. Их разделяет только трещина посередине стекла её телефона, только фантомная тень, зависшая между ними пепельной стеной. Ами трет стекло, но тень не уходит. Им суждено, понимает она. И это так страшно. Лифт не едет, стоит на том же этаже. Ами в исступлении бьет пальцем по клавише, почти что плачет. Ей надо уйти, надо так сильно, что слезы наворачиваются на глаза. Если она вот сейчас не покинет этот этаж, тень будет только разрастаться. Пока не сожрет их, пока вновь не затянет их в свое королевство. Двери расходятся. Ами видит Эа. Он стоит едва дыша, на лбу собрался пот. Его глаза неровно подведены черным, а в волосах столько золота сусального, небесной бирюзы, столько ядовитых змей горгоны вплелось туда, что не сосчитать, не разобрать руками. Двери сходятся за его спиной с легким щелчком. Ами открывает рот, чтобы что-то сказать, но не может. Просто хватает воздух, словно рыба, выброшенная на сушу, и все. Ничего не может больше, обессилела совсем, превратилась в трупик девочки, птицы заморской, не из этих мест. - Кто ты? - спрашивает Эа, держа её за плечи, вжимая в металлический задник лифта. А Ами вся трясется, не в силах вымолвить ни слова. Ей так мало лет. На что она годится? На войну. Руки расслабляются, она дышит ровно. На любовь. Она улыбается, кладет ладони на его предплечья. - Никто, - отвечает она. - Ты врешь! - в сердцах бросает он, сжимает кулаки. Его голова полна мыслей, она-то знает, но разгадать он их не может и бесится оттого, хмурится, рыкает, словно демон. - Забудь, - неуверенно советует Ами. В этом нет злого умысла, только попытка спасти их обоих, отвести от края, не позволить серой тени из огня и пепла поглотить их и на этот раз тоже. Его глаза стекленеют, он поворачивает голову на бок. И это так странно, не с того ракурса, словно у него сломана шея, и вот теперь он застыл в этой позе навечно, словно в капле янтаря. - Не-за-буд-ка! - произносит он по слогам и смеется. Ами закрывает глаза руками и плачет. А он целует её губы, красное на черном. Мертвое на живом. Они уже умерли, их тащат демоны за пятки снова в ад. Но Ами ничего не может и не хочет с этим делать. Он так хорош, так прекрасен, так удивителен. Она так рада, что встретила его, что рассказала ему, кто они такие, ангелы без крыльев, демоны злые и жестокие, ядовитые змеи оплетают друг друга узлом, - не разорвать. Он целует её страстно и жарко, трахает её прямо так, у стены лифта, быстро, терпко и мучительно сладко. Она держится за его шею, чтобы не упасть, надевает сердцевидные очки, улыбается ему, целует в припухшие губы. Огненная вода льется в неё его семенем. Любовь такая штука, червь в сердце, иголка в палец спящей красавицы, гнилое яблоко комом в горле. Любовь — это все, ради чего стоит ей жить. Мир Ами, её настоящий дом, все разрушено в пепле и прахе, все лежит в руинах совсем у других берегов. И, может, это просто грамм-пластинка крутится на патефоне, может, это просто балерина выделывает па, пока не закончится завод. А потом бриллиантовую иглу вновь пустят по винилу, ключик вновь повернут по часовой стрелке. И все начнется снова. Вот он этот личный ад, эта серая тень поперек их лиц — жить вечно, вечно совершать адский круг воссоединения. И только ты успеешь вкусить отравленного плода, как тут же упадешь замертво, снова пойдешь протоптанной дорогой, колея высокая, по пояс, много раз исхожена. Ами знает, что его убьют. В этом нет ничего удивительного. В этом его предназначение. Умирать за других. И Ами даже счастлива, что в этот раз бог позволил им отдохнуть. В этот раз Зойсайт умирает не за Амелию Меркурианскую, в этот раз он отдает жизнь за Минорию с Венеры. Может, если он спасет одну, то и вторая останется жива. Когда Ами относит от сцены ударной волной, когда осколок в груди светится красным, она жалеет только об одном. Не начать ей нового круга, не увидеть его снова. Никогда — какое строгое слово. Подходит им двоим.