Засохшие маки

      Свой семнадцатый день рождения Мириам Габбе встретила с неохотой. Первое марта выдалось морозным и ветреным, словно бы напоминая о том, какой именно день предстоит ей пережить.       Мириам уже шесть месяцев числилась практиканткой в южном кадетском подразделении города Троста, что за стеной Роза. Девушка заметно огрубела как внешне, так и внутренне. Она привыкла к невыносимому характеру Киса Шадиса, который всё никак не мог смириться с тем, что эта «мелкая дрянь» в скором времени намеревается стать его коллегой и перестанет выполнять обязанности подушки для битья. Габбе более менее нашла общий язык с двумя другими инструкторами — Натали Палаццо и Максимилианом Воргашом.       Воргаш и Палаццо спокойно отреагировали на предполагаемое пополнение преподавательского состава и постарались помочь девушке сориентироваться на новом месте, но покрывать её промахи они не собирались. Любые ошибки и оплошности лежали целиком и полностью на Габбе, которая после трёх выговоров и назначенных ей отработок порядком свыклась к снисходительному отношению старших товарищей.       Так она узнала, беседуя с ними за чашкой чая после отбоя у кадетов, что Натали раньше была капитаном отряда специального назначения в Гарнизоне, но повредила спину на одном из заданий из-за оплошности отряда снабжения, который выдал ей дефектный привод. Повреждение было достаточно тяжёлым для того, чтобы полностью отказаться от места командира и покинуть ряды Гарнизона. Врачи запретили ей надевать полное снаряжение, о полётах не было речи. После служебной травмы ей ничего не оставалось, как пойти в инструкторы, и её алые розы на кожаном пиджаке сменились на тёмно-зелёное пальто с двумя скрещенными мечами.       В отличие от женщины, Воргаш пошёл в инструкторы по своей воле, хотя до этого успешно пополнил ряды Полиции. Мириам по началу не могла понять, по какой причине Максимилиан променял службу королю на пыльную комнату в солдатских казармах училища. Позже мужчина объяснил ей, что положение дел за Синой его не устраивало: Полиция пополнялась совершенно неготовыми к работе курсантами, которые стремились лишь к нахождению тёплого места под боком у короля, где, в случае чего, они смогли бы переждать бурю. Идеальная подготовка в десятке лучших по итогу давала лишь двоих-троих солдат, готовых отдать жизнь во имя спасения мирных жителей. В числе таких солдат оказался и Воргаш, который не оценил стремление товарищей скрыться за Синой только лишь ради своего спокойствия и безопасности.       Мазаль росла, кажется, не по дням, а по часам. Девочке в сентябре сорок шестого должно было исполниться три года, но внешне она уже опережала свой возраст. Мириам быстро поняла, что сестра растёт маленьким гением, и вопрос с заторможенным развитием в первые два года жизни стал лишь вопросом времени. Так бывает, как объяснила ей Натали: ребёнок может пережить задержку в развитии в первые пару лет жизни, но потом резко скакнуть дальше своих сверстников. Истина была проста — Мазаль просто оказалась недоношенной, что и отразилось в ней задержкой. На то скромное жалование, которое Габбе давали, как практиканту, девушка покупала Мазаль игрушки и книги. Брала на рынке все, что попадалось ей под руку: начиная от обычных детских букварей с дурацкими картинками, заканчивая атласами и сборниками редких растений и животных. Некоторые книги она читала сама, но в основном все продукты полиграфии шли в руки к младшей сестре, которая просто обожала листать всё, что ей давали.       Свой день рождения Мириам уверенно игнорировала. Из-за специфики своей стажировки она успела познакомиться с некоторыми кадетами, которые были всего лишь на пару лет младше неё. Однако, пропасть между ними была колоссальная: подростки видели в ней в первую очередь подмену их инструкторов и будущего «надзирателя» во время спаррингов, нежели друга или товарища. Мириам часто гоняли на замену тем преподавателям, которые были заняты отчётами и прочей документацией, поэтому девушка частично была в курсе того, как составляется учебный план и как правильно привлечь внимание кадетов. Последнее ей давалось особенно хорошо — Мириам всегда была плоха в составлении каких-либо графиков и прогнозов. — Доброе утро, класс. Я попрошу вас убрать писчие принадлежности со столов, сегодня я проведу с вами занятие в формате диалога. Никаких тестов и лекций. — Повезло-о, — протянул полушёпотом кто-то с задних парт, но Мириам сделала вид, что ничего не услышала, и скрестила руки за спиной. Строгое, болотного цвета, инструкторское пальто ужасно ей шло.       Беседа с кадетами, как ей показалось, выдалась вполне удачной. Почти полтора часа вместо назначенной в расписании лекции они обсуждали перспективы ближайшего будущего у каждого из присутствующих в аудитории учащихся, и Мириам составила для себя примерную картину. Около пятидесяти процентов ребят собирались идти в Гарнизон, потому что в Разведке или Полиции себя не видели и пошли в солдаты лишь из-за того, что этого захотели их родители. Из оставшейся половины двадцать процентов вполне претендовали на звание лучшей десятке выпускников на следующий год, а потому все они стремились пополнить ряды Военной полиции. Остальные тридцать, как отметила Габбе, выглядели чересчур потерянными: юноши и девушки совершенно не знали, чего ждать от будущего, и та трагедия, которая произошла летом сорок пятого года, выбила у них почву из-под ног. Подростки растеряли уверенность в завтрашнем дне и не видели себя ни в одном из войск. Кто-то из них с неохотой вытянул руку и назвал Разведкорпус, но тут же опустил её, когда по аудитории прошлась волна смешков и перешёптываний. Конечно, почти все присутствующие знали о плохой репутации разведчиков и кто-то даже лицезрел их возвращение за Розу после последней экспедиции. Точнее, то, что от них осталось.       После занятия девушка остановила того смельчака, который заикнулся о разведке. Она карандашом в руке указала на первую парту перед столом инструктора, приглашая тем самым его задержаться. — Если я не ошибаюсь, Малькольм Ротт? — юноша неуверенно кивнул, сцепив вспотевшие ладони в замок на парте. — Кадет Ротт, я оставила тебя после занятий не для того, чтобы отчитывать за самонадеянность или, не дай Бог, за глупость. Ты ведь не глупый парень, я по оценкам вижу. — Т-тогда, инструктор Габбе, мэм, — девушка покачала головой, прерывая его. — Я всё ещё не являюсь вашим инструктором, пока лишь подменяю Кьюсака. Да и не намного я тебя старше, Ротт. Прошу, зови меня по имени. — К-как скажете, инструктор Мириам, мэм, — Габбе скептически выгнула бровь, смотря на заикающегося от страха кадета перед ней. Кажется, перенастроить его на чуть более неформальную беседу будет сложно. — Хорошо, зови, как тебе удобнее. Я не настаиваю, — она вздохнула, — но всё же, не воспринимай нашу беседу, как выговор. Я сама прекрасно понимаю, что ты чувствуешь. Впрочем, не об этом я хотела побеседовать. Ты, кажется, упоминал то, что хочешь пойти в Разведкорпус после училища? — парень боязливо вжал голову в плечи, опустив глаза под парту. Кажется, паренька знатно так гнобили сверстники. Да и было за что: он производил впечатление слабого и неуверенного в себе нытика, не способного отличиться нигде, кроме теоретических курсов и занятий по балансированию. Оружие он собирал медленно, почти никогда не укладываясь в минимальную норму, снаряжение от устройства пространственного маневрирования вечно путал и надевал шиворот-навыворот, хотя и очень старался. Несмотря на эти пробелы в обучении, сами полёты у парня выходили недурно: он выглядел миниатюрным и, кажется, был ниже самой Мириам, из-за чего его манёвренность находилась на наивысшей отметке среди его курса. — Так вот, кадет Ротт. Что тебя сподвигло и привело к такому решению? — М-мой брат, мэм. Он служит в разведке уже четыре года и, кажется, сумел дослужиться до места в специальном отряде у майора Зое. Меня это о-очень вдохновило, мэм. — Что ж… Идиотская причина, кадет Ротт, — парень, кажется, окончательно побледнел и даже с испугу пискнул, поднимая блестящие глаза на временного инструктора. — Не менее идиотская, чем причина, по которой ребята из рейтинга хотят пойти в Военную полицию. Вы друг друга стоите. Но, вопреки твоим догадкам, я не презираю этот выбор. Его глупость и безрассудность не является причиной того, чтобы ты от него отказался. Дерзай, раз уж на то пошло. Я не стану защищать тебя перед товарищами, это не моё дело — лезть в разборки тучных малолеток, но пассивно я твой выбор поддерживаю. — И-инструктор Габбе, мэм?! — парень не знал, как отреагировать на монолог девушки. Он был слишком противоречив, Малькольм даже не до конца понял, хвалит ли она его или отчитывает. — Чего ты кричишь? Я имею ввиду, что если таки стану полноправным надзирателем над вами, мелкими чмошниками, то не воспрепятствую твоему жалению пойти к разведчикам. Может, даже рекомендательное письмо настрочу, — Мириам прекрасно осознавала, что в душе сопереживала парнишке с его дурацким выбором. Безусловно, желание пойти в разведку всегда имело самоубийственный окрас. Но она видела в его стремлении саму себя полгода назад и не хотела, чтобы кто-то вроде Шадиса воспрепятствовал Ротту. — Спасибо, мэм. Нет, правда, — парень прерывисто выдохнул, разжав наконец-то плечи, и опустил голову на парту. Он ещё раз переварит и обдумает слова в казармах, но своими мыслями с товарищами делиться всё-таки не станет.

***

      Из-за невозможного характера и упёртости Киса Шадиса Мириам вплоть до самого лета не могла выбраться из вечного статуса практиканта. Девушку гоняли что есть мочи, сбрасывая на неё всю ужасно скучную и бессмысленную документацию, которую было не жалко в случае чего испортить или пустить на макулатуру. Мириам через не хочу делала всё, чем её нагружали, так как осознавала, что её претензии и возмущения карьеру не сделают. Но Габбе никогда не позиционировала себя, как безотказного клерка на побегушках у старших, поэтому аккуратно расспрашивала будущих коллег о прогрессе в отношении её места в уч.составе.       Продолжительное затишье подошло к своему логическому завершению к июню сорок шестого года: с Мириам сняли белую повязку, означающую её непостоянную должность, и выдали в распоряжение целую группу кадетов-первокурсников, которым она должна была преподавать топографию с огневой подготовкой. Строгое тёмно-зелёное пальто в пол с гербом училища, старая солдатская форма, состоящая из ремней базового снаряжения солдат, белых брюк, кожаных сапогов и свободной коричневой рубашки — всё это было куплено (заказано) на казённые деньги с её теперь уже постоянного жалования. Пыхтящий и угрюмый Шадис не воспротивился утверждению Мириам на место инструктора, так как спорить с верхами уже не имел никакого права.       Из-за постоянной занятости с кадетами ей пришлось частично скинуть заботу о Мазаль на их медсестру в лазарете, милую и молодую Лайлу Хаксли, которой на вид было не больше двадцати пяти. У женщины не было своих детей, и из-за специфики её работы она не имела возможности обзавестись ими, хотя и была замужем. Двулетняя Мазаль осветлила её мрачные и скучные будни в полупустом лазарете среди накрахмаленных простыней и спиртовых смесей. Хаксли с большим удовольствием согласилась присматривать за ребёнком в то время, пока у Мириам проходят лекции. Габбе обещалась приносить сладости в качестве благодарности за прибавление Лайле работы, так как прознала от дежурного врача, что медсестра ужасно любит сладкое, из-за чего имеет частые проблемы с зубной эмалью.       Сто третий кадетский корпус в этом году располагал довольно обширным числом кадетов. Как минимум, в классе Габбе присутствовало двадцать пять человек, мальчиков и девочек среди них было почти что в равном соотношении. Несколько человек особенно привлекли внимание девушки, отличившись в первые же дни после поступления. Впрочем, особого интереса она ни к кому выказывать не стала, чтобы вдруг не вышло так, будто бы она заимела любимчиков среди кадетов. У Мириам, как и у других преподавателей в училище, был свой личный рейтинг успеваемости. К личным качествам девушка относилась бесстрастно, оценивая только их успехи в учёбе. Тройку лучших кадетов составляли Драф Тиас, Сэм Александр и Сьюзан Форсберг. Трое друзей, они быстро заимели статус обособленной компашки и редко контактировали с кем-то из товарищей. Форсберг несколько раз подходила к Мириам, прося её разъяснить неусвоенные моменты посредством выдачи дополнительных заданий, так как её друг Драф сам стеснялся подойти к Габбе.       Девушка сначала недоумённо мотала головой, вылавливая макушку переростка-Тиаса, который в свои двенадцать лет уже почти дорос до неё самой. Потом, завидев его алеющие уши и шею, со вздохом определила причину того, почему же Драф Тиас избегает встреч с инструктором. Мальцу просто-напросто в голову ударило его взросление, и он, кажется, находил их преподавателя довольно симпатичной. Это она подтвердила окончательно со слов Сьюзан, которая запросто охарактеризовала его поведение: «Втюрился, недоумок».       Работа инструктора обернулась в рутину ко дню рождения Мазаль. Младшая из сестёр Габбе отпраздновала свой день рождения в компании Лайлы и Мириам в лазарете, где медсестра поделилась с ней вкусностями и самолично испекла на общей кухне основного корпуса маленький кекс с сахарной тройкой на поверхности коржика. Мазаль делала большие успехи в самостоятельном чтении, ей даже больше не приходилось просить Мириам объяснять каждое второе прочитанное слово. Девочка читала медленно, с заминками, но теперь контекст был ей более-менее ясен. На «взрослые» книжки Мириам переходить всё ещё запрещала, так как мелкий шрифт и обилие страниц может испортить маленькой Мазаль зрение, да и тем более — систему ценностей для растущего члена общества тяжёлая литература не выстроит. Рано ей ещё было браться за большую литературу.       На Праздник Смены года Мириам получила, к своему удивлению, коллективно подписанную открытку от своего класса. Каждый из кадетов расписался на скромной картонке в виде звезды, оставив там своё маленькое пожелание на грядущий год. Девушка не показала ни своего удивления, ни радости от полученного подарка, но бережливо запрятала открытку между книг в шкафчике своего кабинета, где жила с сестрой и одновременно работала.       Двадцать девятого февраля восемьсот сорок седьмого года, который, к слову, оказался високосным, Мириам отпраздновала свой восемнадцатый день рождения, входя во взрослую жизнь с ленцой. Весь персонал уже был в курсе по поводу странной особенности её биографии, из-за чего Палаццо, Хаксли и Воргаш упросили верхушку дать ей один-единственный лишний выходной в её же день рождения. Двадцать девятое число выпало в этом году на среду, поэтому Мириам яростно противилась «отлыниванию» от работы и добросовестно намеревалась вернуться в лекционный корпус. Её встретили смеющиеся Палаццо и Воргаш в совершенно пустой аудитории. Габбе была возмущена, но её пыхтения продлились недолго: пара пинт тёмного пива в таверне неподалёку в компании коллег успокоили её и позволили ненадолго забыться.        Как оказалось, организм Мириам, ранее не видавший спиртного, очень стойко реагировал на оное: она почти совсем не пьянела. Первые в её жизни пьяные посиделки в таверне выдались не такими уж и туманными, какими она их себе представляла. Более того, по итогу это ей пришлось тащить на себе двух изрядно подвыпивших коллег обратно к казармам. Мириам никогда не считала себя хрупкой девушкой, но два тяжёлых взрослых тела оказались для неё той ещё задачкой на вечер.

***

      Её ребята, коими она теперь звала сто третий кадетский набор, закончили курс топографии и огневой подготовки в мае сорок седьмого года. На втором году обучения их программа менялась. Как минимум, в неё теперь входили тренировки рукопашного боя и балансирование на тренажёрах. До достижения тринадцати лет их не подпускали к «серьёзным штукам» и лишь теперь кадеты могли оценить всю сложность выбранного ими ремесла. Мириам с горькой улыбкой на лице следила за первыми занятиями своих ребят, в особенности наблюдая за лучшей тройкой, и вспоминала своё обучение в училище. Она помнила, как однажды, впервые натянув ремни и оказавшись подвешенной на них, чуть не сломала себе нос. Девушка отделалась тогда лёгкой гематомой на переносице и лбу, но Кромах ещё долго прыскал со смеху в кулак, боясь её праведного гнева.       Программа Габбе предполагала обучение только лишь первокурсников, только-только вступивших на скользкий и неприятный путь военного дела, поэтому в начале августа её ждала свежая кровь в лице сто четвёртого кадетского набора. Мириам являлась полноправным инструктором без малого год, но возложенный на её плечи груз педагога в военном училище знатно закалил её характер, выбив из неё остатки подросткового максимализма. Девушка научилась читать лекции бесстрастно, не вставляя в них свои пять копеек, перестала обращать внимание на разборки между кадетами и просто разнимала их, изредка применяя грубую силу, и не проводила с членами потасовок никаких воспитательных бесед. Все её переживания и навыки воспитателя были направлены на сестру, из которой она стремилась вырастить достойную девушку и удачно выдать её замуж. Никакой армии, решила за Мазаль Мириам, закрыв для неё двери в солдаты.       Что-то подсказывало Мириам, что новый кадетский набор станет бельмом в её глазу, неким новым этапом в жизни, который ей обязательно придётся пройти. Она услышала от коллег, что ребят поступило в полтора раза меньше, чем в прошлом году. На её курс набралось лишь двадцать три человека, остальных же взяла к себе Палаццо, также специализирующаяся на предметах Мириам.       Так оно и стало: сто четвёртый набор поразил всех ещё в первый день, из-за чего волна смешков и странных баек прошлась по казармам преподавательского состава. Даже в лазарете прознали про некую «картофельную девочку» и «лысого придурка», которые ещё на церемонии поступления умудрились навести шороху. Та самая картофельная девочка, по словам Лайлы, поступила в их лазарет на вторые сутки после поступления, потому что её ноги нуждались в обилии бинтов. Непривыкшая к большим нагрузкам в неудобных кожаных сапогах курсантка буквально выла перед Хаксли, а после поведала свою душераздирающую историю о том, как протащила на церемонию запечённый картофель и намеревалась съесть его после её окончания, о чём прознал инструктор Шадис и назначил ей отработку в виде пары дюжин кругов на полигоне.       Саша Браус, как представилась чудачка, пробегала там до самой ночи, а после, почти на утро, приползла в лазарет с разодранными мозолями почти на всех пальцах ног и обеих пятках. Габбе знатно ухахатывалась с этой истории, но девочке посочувствовала. Она уже давно не являлась кадетом под надзором Киса, но прекрасно помнила то чувство, когда этот старик орал ей в лицо и заявлял об очередном наказании за её очередной проступок.       В классе Мириам среди двадцати трёх кадетов особенно явно выделялись шестеро. Микаса Аккерман и её названый брат Эрен Йегер держались оплотом от остальных ребят, а за ними вечно бродил хвостиком, как третий мушкетёр, неказистый малявка-Армин Арлерт. Мириам в упор не замечала белобрысую макушку перед своим носом, когда тот неловко заламывал пальцы, стараясь подозвать к себе инструктора для того, чтобы озвучить созревший в его светлой голове вопрос. Вопросы Арлерта всегда вводили Габбе в некое недоумение. Как он вообще приходил к таким мыслям? Откуда брал столь обширные знания об окружающем их мире и как строил теории о ландшафтах за стенами, если никогда там не был? Мальчик смущённо краснел, объясняя свои знания книгами, которые когда-то хранились у него дома, в Шиганшине.       В Шиганшине… Мириам обратила внимание на странную троицу в первую очередь из-за этого, казалось бы, неважного факта. При упоминании ковчега по её спине всё ещё пробегал табун мурашек и девушка невольно вспоминала про отца. Вечерами она размышляла о том, не мог ли он всё-таки выжить и находился где-то в недосягаемых для титанов участках Марии? Ведь была же такая вероятность, верно? Брошенные жилые дома городов пустовали, но в них всё ещё оставалась еда и вода. После таких безумных мыслей Габбе ловила себя на том, что она просто пытается сбежать от реальности и фантазирует себе всякие небылицы. Кажется, она с каждым днём всё сильнее забывала лицо родного отца, с ужасом осознавала это и опускала руки, понимая, что ничего с собой поделать не может. Это происходило непроизвольно. Кажется, самые яркие воспоминания об отце сохранились только у их матери, которая изредка писала дочерям из Карпента письма, убеждая их в том, что она в полном порядке и практически отошла от смерти мужа. Мириам надеялась, что сможет осенью увезти Мазаль обратно к маме в Карпент, чтобы ребёнок не был окончательно оторван от родительницы.       Помимо Арлерта, Аккерман и Йегера перед глазами Мириам с завидной частотой мелькала не менее колоритная троица. Бертольд Гувер, Энни Леонхарт и Райнер Браун — эти ребята стабильно садились на первых партах перед её столом, не смущаясь цепкого взгляда молодого преподавателя. Двое мальчишек быстро росли и мужали, состоя в крайне крепких дружеских отношениях, в то время как маленькая Энни держалась рядом с ними, как пятое колесо: она редко разговаривала с Бертольдом и Райнером, не делилась с ними своими мыслями и наблюдениями. Леонхарт быстро приобрела статус одиночки даже среди инструкторов, из-за чего повышенное внимание к ней отпало. Девочка исправно выполняла все возложенные на неё обязанности, не получала совершенно никаких отработок и уверенно держалась в пятёрке лучших как на её курсе, так и во всём училище среди своего сто четвёртого набора. — Гувер, Браун, останьтесь, — Мириам собрала в стопку только что сданные самостоятельные работы. Верхними оказались именно их листы — юноши несколько замешкались, пропуская остальных кадетов, из-за чего сдали работы в последнюю очередь. Энни уже ушла с остальными в сторону полигонов, не желая ждать друзей. — Присядьте, не чурайтесь.       Парни неловко сели за стол перед ней. Бертольд как-то странно сутулился, но это можно было объяснить тем, что он рос быстрее остальных своих сверстников: мальчика словно бы растягивали каждую ночь дюжина солдат, настолько рослым он казался. Сидящий рядом с Гувером Райнер держался молодцом, но сильно хмурился. Ему беседы с преподавателями всегда давались тяжело, словно бы он не мог подобрать нужные слова и боялся ошибиться в чём-то. — Бертольд, ты хорошо спишь? Твои мешки под глазами скоро заполонят всё твоё лицо, — Мириам скрестила руки на груди, откидываясь на спинку стула. Бертольд неловко коснулся своих щёк там, где начиналось нижнее веко, и его глаза сконфуженно опустились на столешницу. — Д-да, мэм, я хорошо сплю, — девушка выгнула бровь, так как не ожидала такой откровенной лжи в свою сторону. Их результаты её знатно смущали в последнее время, словно бы они были сами не свои. — Хорошо, говорить правду мне ты не намерен. А ты, Райнер? Ничего не хочешь мне сказать? Мисс Хаксли уже третий раз на этой неделе ходит ко мне жаловаться на твоё состояние. Ты слишком много думаешь и забываешься на тренировках, из-за чего ловишь ртом всю пыль на наших полигонах, — шею и скулы юноши покрыл пятнами багрянец. — Ей вечно приходится то нос тебе вправлять, то промывать разодранные ладони. Зачем ты прибавляешь работу нашей медсестре? — Извините, мэм, в отличие от моего…честного друга, я действительно плохо сплю в последнее время. Кошмары замучили, — Райнер попытался увильнуть от правды, но его слова не являлись чистой ложью. Уж что, а когда ей открыто врут — Мириам уловить могла. — Что ж, кошмары… Не самое большое враньё за сегодня. Пускай так, раз тебе так угодно. Что ж, тогда я попрошу мисс Хаксли выписать тебе травы, которые ты будешь пропивать с чаем после отбоя. Тебе и твоему честному другу, — Мириам вздохнула, потерев пальцами переносицу. Мальчишки совершенно не хотели играть по-честному, увиливая всеми возможными способами. Что с ними такое творилось, что они врали даже самим себе? — А если эта мера не поможет, то я уговорю инструктора Шадиса увеличить вам физические нагрузки. И поставить тебя в пару с Энни во время спаррингов. Как тебе такой вариант? — Я В-вас понял, инструктор Габбе, мэм, — Браун резко встал, опрокинув тем самым стул на пол, и вздрогнул, когда тишину кабинета разразил грохот упавшего предмета мебели. Он неловко засуетился, поднимая стул, и не заметил, как ногой пнул парту, толкая её дальше, к столу Мириам. Гувер неловко ойкнул, тыкая в спину нерадивого друга, и попросил его полушёпотом угомониться, так как, мол, инструктор смотрит. Райнер ещё больше раскраснелся и сконфуженно встал по стойке смирно, хлестнув руками по бёдрам. — Извините за этот фарс, мэм! — Да ради Бога, Браун, успокойся. Я не тюрьмой вам угрожаю, а простой отработкой. Всё, окстись. Идите уже, а то будут жаловаться, что инструктор Габбе вас задерживает из-за своих тараканов.

***

— Зачем она вас задержала? — холодный и незаинтересованный взгляд Энни мазнул по двум сгорбившимся фигурам на ступеньках мужских казарм. Девушка была без ремней и куртки, в одной лишь толстовке, сапогах и белых брюках. — Она отчитала нас за нашу сонливость и нерасторопность. Мол, мы клюём носом в последнее время на её занятиях, — Бертольд неприятно поёжился, ощущая на своих плечах кусачий холод летних ночей Троста. — Но лично я ничего с этим не могу поделать! После, после всего… Мне тяжело спать. Я во сне постоянно вижу… Вижу дом и… — Хватит, — Энни пнула носом сапога какую-то гальку на земле и запихнула руки в карманы толстовки. — Хватит разводить сырость. Ты воин, все мы, Берт. Отбрось сомнения и двигайся дальше. — Дальше — это куда, Энни? — Райнер нахмурился. Всё время их перепалки он молчал, сверля глазами землю под ногами. — Мы уже здесь, в училище. В Тросте. Мы осуществили часть нашей миссии и проникли за Розу, закрыв людям стен доступ к Марии. Что ты хочешь от нас теперь, сейчас? — Я жду от вас должной решимости, Райнер. Сейчас же я вижу двух мерзких слюнтяев, которые не ценят данные им возможности, — Бертольд ещё сильнее вжал голову в плечи, словно бы пытался стать меньше, незаметнее. Силуэт шестидесятиметрового гиганта всё ещё стоял перед глазами. Во снах он видел себя на его месте — видел себя большим и ужасающем, потому на яву словно бы старался стать совсем крошечным, боялся выйти за границы своего же тела. Он засыпал и просыпался с этим страхом и ничего не мог с собой поделать.       На совести Райнера лежала смерть Марселя. Он видел во снах титана, пожирающего Галлиарда, и каждый раз он был всё ближе к нему, но никак не мог приблизиться. Он корил себя за смерть друга и осознавал, что ничего не мог поделать. Два волка раздирали душу Брауна на части. Один сожалел о потере силы Челюстей, другой заливался горькими слезами из-за осознания своей никчёмности. Он, владелец Бронированного, воин и почётный марлиец — сейчас играл в солдатов, строил из себя уже несуществующего человека, нося его маску. Кем он вообще являлся? Где начинался долг Родине и заканчивались чувства самого Брауна? Он не мог провести чёткую грань между этими вещами и терялся. — Можете сидеть здесь столько, сколько вам захочется. В любом случае, я знаю, что от нас требуется. Ваша помощь второстепенна, — конечно, Леонхарт преувеличивала и недоговаривала, но её целью в данный момент являлось моральное давление на товарищей. — И не трындите лишнего с этой Габбе. Она всего лишь промежуточное звено. Выжмите максимум знаний из этого… временного затишья, но не слишком светитесь. — Как скажешь, Энни, — Бертольд неловко почесал кончик своего носа и кивнул в сторону Райнера, который перевёл взгляд с удаляющейся к своим казармам Энни на Гувера. Парень неловко поднялся со ступени и потянул Брауна за рукав его кофты, увлекая за собой к спальням. Комендантский час давным давно наступил, а завтра у них была практика по сбору ружья на время. Нужно было хорошенько выспаться.       И больше не откровенничать с молодыми и очень догадливыми инструкторами.