журрябрь + софтябрь

      Флирт был неотъемлемой частью жизни Ричарда, частью его образа. Он уже и не помнил, когда в последний раз не улыбался совершенно обезоруживающей улыбкой, сбегая от неудобных вопросов. Когда, поправляя роскошную прическу и холодно стреляя глазами из-под стекол очков, говорил сладкую ложь или неудобную правду. Кого угодно можно было расположить к себе или заставить слушать, если привлечь внимание и показать снисходительность, разбавленную толикой флирта.       На это велись все, кроме одного очень конкретного журналиста, чьим вниманием пытался завладеть Сапогов. Юра Грачевич шарахался как от огня от всех улыбок и как бы невзначай брошенных комплиментов («Good, very good! Весьма хороший репортаж!»)       Ричарда, который привык, что одна брошенная фраза тут, один жест там и собеседник уже настроен более дружелюбно, если не сказать заинтересованно, это совсем не устраивало и ставило в тупик. И немного злило. Да кем себя возомнил этот журналюга?       Если бы кто-нибудь, хоть тот же Ричард, додумался спросить самого Юру о том, кто же он такой и что обо всем этом думает, то услышал бы простое объяснение: журналист был тем, кто совсем не понимает намеков и таких тонкостей как флирт, а дорогое начальство настойчиво вторгается в его личное пространство с неясной целью, но он не был бы собой, если б не постарался в этом разобраться.       Ричард чаще наведывался к нему в кабинет и бросал какие-то малозначительные фразочки, от чего Юра только больше зажимался и становился похож на нахохленного воробья, стараясь отыскать какой-то подвох. Подвох не находился.       Юра путался все больше, пока очередным ранним утром, стоя в кафетерии девятого канала и заваривая себе кофе, не столкнулся с директором, который в этот день пришел на работу удивительно рано (видно тоже решил позавтракать на месте, решил Грачевич).       На улице с самой ночи лило как из ведра и Сапогов, залетевший внутрь, все ещё облаченный в дорогое пальто (наверняка по последней моде, подумал Юра), яростно хлопнул полами одеяния, стряхивая влагу — видно зонтик, что он держал в руке, не справился со своей задачей.       Едва завидев Юру, Ричард замер в дверях. Очевидно, не только журналист был удивлен встречей. Однако Грачевича не впечатлила дежурная улыбка, которую тут же натянул Сапогов, его внимание привлекло совсем другое: на кончиках волос Ричарда дрожали капли дождя, срываясь, разбивались об пол или стекали по воротнику пальто, оставляя темные следы. — Идите скорее сюда, — тут же засуетился Юра, отвлекаясь от созерцания. — Вы же промокли! У меня тут кофе только-только сварился…       Директор едва подошёл к суетящемуся журналисту, а тот, обалдев от собственной смелости, почти вытряхнул начальство из мокрого пальто (зонтик нашел свое место на вешалке у входа). — Не терпится раздеть меня, грачонок? — Ричард улыбается, когда Юра, заливаясь румянцем, протягивает ему кружку. — Не знаю, чего вы там себе навыдумывали, — запальчиво начинает Грачевич, — но это совсем не так… Просто ты… вы… сегодня выглядите…       К концу фразы он теряется и неловко замолкает, утыкаясь в кружку. — Как мокрая крыса? — небрежно бросает Сапогов, подсказывая.       Журналист давится кофе. Чтобы директор девятого канала сказал о себе такое? Он спит или сам Ричард встал не с той ноги? — Ч-чт… Конечно нет! Ты выглядишь замечательно, Ричард! — Юра отставляет кружку и взмахивает рукой, поправляя очки. — Как и всегда, между прочим! Подумаешь промок! Это ничего, наоборот, впервые вижу ва- тебя таким…       Ричард пьет кофе и улыбается, слушая как журналист распинается о каплях воды на волосах и пускается в какие-то витиеватые сравнения. Вот значит как: грачонок ещё не умеет летать и его нужно было подтолкнуть. Ну, первый шаг сделан, а там уж Ричард покажет ему полеты.