журрябрь + софтябрь

      Журналист, как правило, на рабочем месте не пил, а если и пил, то в гордом одиночестве, потому как в студии ночами никого, кроме сторожа, не было. Выпил полбутылочки ликерчика после сенсационного репортажа и на старый диван — спать.       Ричард же, напротив, со стаканом в руках появлялся частенько: во время передач, во время репортажей и интервью.       Вот и сегодня Грачевич решил завершить работу с отснятым материалом, задержавшись подольше. Незаметно для него самого, прошло два часа плодотворной работы. — Ну, на сегодня хватит, — довольно сказал Юра, потягиваясь на стуле. — Закончил даже раньше, чем… О!       Взгляд журналиста упал на часы, которые были с ним совершенно не согласны и показывали, что мужчина вновь задержался на рабочем месте куда дольше, чем собирался. — Вот ведь какая загадка, — Юра постучал по циферблату, словно от этого время испугалось бы и понеслось в обратную сторону. — Самая настоящая «Загадка дыры»!       В самом деле, за окном стемнело, а старый диван, уже давно продавленный и скрипучий, призывно манил пятном одеяла. Когда Грачевич раздумывал над тем, сможет ли он пробраться в кафетерий и что-нибудь там раздобыть, или лучше поработать ещё часок, в дверь постучали, заставляя его вздрогнуть от неожиданности и отвлечься от своих мыслей. — Юрочка, вы still here? — раздалось из-за двери.       Раскатистое «р» отдалось сладкой дрожью где-то в сердце журналиста и тот поспешил с ответом. — Да-да, заходите, там открыто!       Дверь открылась, впуская в скудно освещенный кабинет темноту коридора и директора девятого канала собственной персоной. — The light is on и я подумал, — Ричард закрыл дверь, отсекая коридорный сумрак, — почему бы не зайти и find out в чем дело. — Все в порядке, — Грачевич махнул рукой в сторону экранов с отснятым ранее материалом, — работаю над программой. А вы чего до сих пор на работе?       Сапогов устроился на краешке стола и чуть наклонился в сторону говорящего, подпирая голову рукой. — Work, work… Закопался с бумагами. — А-а-а, — протянул Юра — это ему было понятно, сам по несколько раз в месяц застревает на работе до ночи, а то и вовсе не уходит.       Ричард разглядывает полутемный кабинет, пока репортёр выключает компьютеры. — А хотите выпить? — вопрос неожиданный. Грачевич и сам не знает, как ему это пришло в голову — просто взгляд зацепился за темные бутылки, стоящие в углу и все. Ещё и теплая, немного таинственная, атмосфера, создаваемая одной лишь настольной лампой, посодействовала.       Сапогов наклоняет голову и улыбается. — А что мы будем пить? — Да есть тут у меня пара ликерчиков, — несколько робея отвечает журналист, глядя в глаза директору канала.       Юра пьет потихоньку, пока Ричард опрокидывает в себя рюмку за рюмкой — ему нужно выпить ощутимо больше, чтобы опьянеть, нежели Грачевичу. Они болтают о работе, о том, какой материал пустить в эфир в ближайшее время и о том, какая, удивительно теплая для осени, погода держится.       Незаметно для себя, они перетекают на видавший виды диванчик в углу, продолжая болтать о всякой ерунде. Они сидят так близко, что соприкасаются коленями, но никто из них этого не замечает, пока журналист не хлопает себя по лбу ладонью. — У меня же есть шоколадка! Чего же это я? Совсем забыл и без закуски нас оставил!       Юра подрывается с дивана и суетливо копошится в ящике стола, подслеповато щурясь, пока не раздается победное «ага!». С находкой в руках, Грачевич оборачивается и замирает.       Ричард выделяется на фоне его темного дивана золотистым пятном: в желтом свете лампы его волосы отливают янтарем, белая, накрахмаленная рубашка режет взгляд, а галстук расшит жидким золотом. Но взгляд у Сапогова темный и глубокий. Сердце журналиста исполняет невероятный кульбит, подпрыгивая к самому горлу и тут же ухая вниз, туда, где ему полагается находится. — Шо-шоколадку хочешь? — Юра представляет, как жалко звучит со стороны, но ничего не может с собой поделать.       Директор девятого канала тянет его за руку в сторону дивана, когда Грачевич, краснея и бормоча, мнется в двух шагах от несчастного предмета мебели. Журналист путается в ногах и удерживается от падения лишь потому, что успевает выставить руки вперёд, опираясь о спинку дивана. Ричард, пойманный в нехитрую ловушку из рук Юры, улыбается.       Шоколадка, забытая в тот же момент, лежит на полу. — Вот значит как, грачонок, — Сапогов вновь растягивает губы в улыбке и прикладывается к рюмке, которую все ещё держит в руке.       Пока мыслительный механизм Грачевича пытается понять и осознать, что значит эта фраза, Ричард привстает и прижимается своим ртом ко рту Юры, тянет на себя, прося позволения, и журналист открывает рот, позволяя директору творить все, что душе угодно.       На вкус он как ликер, который только что выпил, и Юра думает, что у него, должно быть, тот же вкус, но отрываться от чужих губ все равно не хочется. Сапогов отстраняется тогда, когда дыхания перестает хватать им обоим и вновь падает на диван, хлопая ладонью рядом с собой.       Грачевич усаживается и тут же утягивает начальство в горизонтальное положение, словно отвечая шалостью на шалость. Ричард не теряется и удобнее устраивается на чужой груди, укладывая голову прямо на сердце.       Они перешептываются о какой-то ерунде, а Юра накручивает золотистый локон Ричарда на палец, пока тот не замолкает, заснув. Журналист тянет одеяло со спинки дивана и укрывает их с Ричардом. Что ж, может на работе имеет смысл пить почаще?