По лезвию ножа

— Миссис Малфой! Миссис Малфой! — пискнул голос, пронзая тишину коридора. — Мисс Грейнджер отказывается залезать в ванную! Тинки стояла в дверном проёме, дрожащая, с глазами, полными слёз. Её уши были прижаты к голове — знак глубокого страха и чувства вины. Нарцисса оторвалась от свитка, брови слегка приподнялись. — Почему? — Не могу знать! — всхлипнула эльфийка. — У неё истерика. Она всё плачет и плачет… Тинки старалась! Тинки сделала самую мягкую пену, самую тёплую воду… Но мисс Грейнджер только сжалась в угол и начала раскачиваться! Из-за спины Нарциссы раздался холодный, усталый голос: — Мама, нельзя спасти того, кто уже обречён. Высшим проявлением милосердия с нашей стороны станет смерть. — Драко! — резко оборвала его Нарцисса, не оборачиваясь. В её голосе не было гнева — только сталь. — Не смей говорить так в этом доме. Ни сейчас. Ни никогда. Гермионе отвели гостевую комнату на западном крыле — просторную, выдержанную в серебристо-графитовых тонах. Тяжёлые шторы цвета мокрого асфальта обрамляли высокие окна, а балдахин над кроватью напоминал паутину из лунного света. Мебель — из полированной слоновой кости с вкраплениями стали — казалась одновременно роскошной и бездушной, как сам дом Малфоев. Справа находилась смежная ванная — мраморная, с глубокой чашей, наполненной горячей водой и облаками лавандовой пены. Но Гермиона не смотрела на неё. Она сидела на полу у двери, прижав колени к груди, медленно покачиваясь взад-вперёд — как маятник между жизнью и небытием. — Тинки сняла ошейник… — продолжала эльфийка, заикаясь от волнения, — а когда попыталась снять эту тряпку и помочь ей в ванну… ох, какую ванну Тинки сделала! С травами! С маслами! С… — Тинки, — перебил Драко, не повышая голоса, но с такой интонацией, что эльфийка замерла на полуслове. — Прекрати тараторить. Она тут же замолчала, опустив глаза, и стала неподвижной, как статуя. Драко скрестил руки на груди, глядя на Гермиону. Внутри него бурлило противоречие: с одной стороны — отвращение к слабости, с другой — странное, почти физическое сочувствие. «Мда, Грейнджер… До чего тебя довела жизнь». Он никогда не испытывал к ней настоящей ненависти. Только раздражение — от её вскриков на уроках, от заносчивости, от этой её глупой, упрямой веры в то, что «каждый заслуживает свободы и уважения». «Помогла ли тебе твоя мораль, когда Беллатриса держала щипцы у твоих зубов?» Но пока он был погружён в эти мысли, Нарцисса уже действовала. Она взмахнула палочкой — в воздухе материализовался маленький серебряный ковшик. Наклонившись, она зачерпнула воды из ванны. Затем, с бесконечной осторожностью, присела на корточки перед Гермионой и протянула руку. Её пальцы коснулись ладони девушки — сухой, шершавой, покрытой трещинами. Гермиона медленно подняла глаза. Пустые. Без вопроса. Без страха. Просто — взгляд из ниоткуда. Последние недели её жизни были сплошной болью, унижением, лишением всего человеческого. И вот теперь — нежность. Непонятная. Незаслуженная. Опасная. Нарцисса мягко улыбнулась. Смочила пальцы в ковше и коснулась тыльной стороны руки Гермионы. Потом — щеки. Легко. Как мать касается ребёнка во сне. Драко смотрел, заворожённый. Он видел, как нечто внутри Гермионы дрогнуло — не надежда, нет. Просто реакция. Живое существо, впервые за долгое время почувствовавшее, что мир не всегда причиняет боль. Медленно, будто пробуждаясь от комы, она встала. Подошла к ванне. Опустила руку в пену, зачерпнула горсть и поднесла к лицу. Затем — тихо дунула. Пузырьки разлетелись, как искры. На миг в её глазах вспыхнул огонёк — воспоминание детства, может быть, первое купание в Хогвартсе, или просто чувство чистоты, забытое на месяцы. Но мгновение прошло. Глаза снова стали пустыми. — Отправь сову мистеру Билльямсу, — сказала Нарцисса, не отводя взгляда от Гермионы. — Пусть прибудет как можно скорее. В письме опиши проблему со слухом и зубами. Возможно, он возьмёт с собой специальные зелья. Драко кивнул и вышел, спускаясь по лестнице. «Выгоняет меня, как будто там есть на что смотреть», — подумал он с горькой усмешкой. Он не верил в успех. Он знал Беллатрису слишком хорошо. Она не просто пытала — она стирала личность, капля за каплей, пока от человека не оставалось даже тени. Когда чёрный филин с письмом упорхнул в ночное небо, Драко решил вернуться. Не из долга. Не из жалости. А потому что… ему нужно было убедиться, что она ещё там — внутри.

***

Лёгкий стук. Голос Нарциссы, мягкий, как шёлк: — Входи. Он вошёл. Гермиона сидела на кровати, укрытая лёгким одеялом. На ней была шелковая пижама цвета стали — она скрывала крайнюю худобу, но не могла скрыть острых скул, выпирающих ключиц, ввалившихся впадин под глазами. Вокруг шеи — повязка, пропитанная целебным бальзамом. Тинки всё ещё копошилась рядом, аккуратно меняя компрессы. — Колдомедик обещал прибыть в течение часа, — сказала Нарцисса. — Он считает, что восстановление лучше начать с зубов. — Хорошо, — кивнула она, отходя от кровати. — У неё раны по всему телу. Некоторые — магические, другие — от ножа, от цепи, от… всего. Драко посмотрел на Гермиону. Она не отводила взгляд. Просто смотрела — без выражения, но с лёгким вопросом. — Я так понимаю, Беллатриса топила её, если та отказывалась заходить в воду, — сказал он. — Зачем ты это делаешь, мама? Почему именно она? Нарцисса повернулась к нему. В её глазах не было сентиментальности — только холодная ясность. Да — Потому что она — сильнейшая ведьма своего поколения. Честная. Храбрая. Преданная. Я уважаю талант. И не позволю моей сумасшедшей сестре уничтожить то, что редко рождается даже в мире магии. В этот момент в дверь постучали. — Миссис и мистер Малфой, мистер Билльямс прибыл, — доложил домовой эльф. — Я сама спущусь за ним, — сказала Нарцисса. — Ты, Драко, останься с гостьей. Он тяжело вздохнул. Тинки всё ещё порхала вокруг Гермионы, как пчела вокруг увядающего цветка. «Неужели из этой неподвижной куклы можно возродить хоть что-то, напоминающее ту огненную гриффиндорку?» От пламени не осталось ничего. Ни волос, ни голоса, ни даже способности кричать. Пэнси Паркинсон всегда была идеальна — причёска, макияж, осанка. А Гермиона… довольствовалась расчёской и книгой. И всё же — она подняла глаза. Посмотрела на Драко. Не с благодарностью. Не с надеждой. С немым вопросом: «Почему ты здесь?» И в этот момент что-то дрогнуло у него внутри — не жалость. Что-то более опасное. Ответственность

***

Вошёл мистер Билльямс — пожилой колдомедик с усами и манерой говорить, будто он — единственный, кто знает правду о мире. — Добрый день! О, знаменитая Гермиона Грейнджер, подруга Поттера! Как интересно… — Воздержитесь от комментариев, — перебил Драко, голосом, не терпящим возражений. — Выполняйте свою работу. — Да, да, конечно… Но осмотр не начался. Как только врач приблизился, Гермиона отпрянула. Задрожала. Закрыла лицо руками. Начала биться в истерике — без звука, но с такой силой, что Тинки вскрикнула. — У неё теперь всё ассоциируется с болью, — пояснил Драко. Он подошёл к кровати, сел рядом. Попытался улыбнуться — получилось криво, неестественно. Но он сжал её руку. — Осмотрите меня, — сказал он врачу. — Она увидит, что вы не представляете опасности. И… сдастся. Билльямс кивнул. Подошёл к Драко, сделал вид, что осматривает его горло, проверяет пульс. Гермиона наблюдала. Медленно. Настороженно. И когда врач снова повернулся к ней — она не отпрянула. Только нерешительно приоткрыла рот. — Святой Мерлин! — выдохнул колдомедик. — У неё же вообще нет зубов! — Миссис Лестрейндж было скучно, — бросил Драко из угла комнаты, глядя в окно. Он знал: такие пытки не практиковал даже Волан-де-Морт. Темный Лорд предпочитал быстрое уничтожение — через Аваду, через страх, через власть. Но Беллатриса… она наслаждалась процессом. Вырванные зубы. Взорванные барабанные перепонки. Сожжённая кожа. Сломанный разум. «Жалко эту дуру… которая попала к самой жестокой мучительнице даже среди Пожирателей». — Мистер Малфой? — позвал Билльямс. — Насколько всё плохо? — Зубы восстановить несложно. Дам ей сильное успокаивающее. Процесс будет болезненным, но терпимым. Десны будут болеть пару дней — компенсируем настоями и жидким питанием. А вот со слухом… сложнее. — Я думал, наоборот. — Нет. Зубы — физическая травма. А слух… её лишили его темным заклятием. Барабанные перепонки не просто повреждены — они уничтожены. Я попробую создать антидот, но… вполне вероятно, что слух к ней больше не вернётся. — Делайте, что нужно. Процесс занял час. Зелье было мощным, но не идеальным. Гермиона не кричала. Не вырывалась. Она просто лежала, глядя в потолок, и тихо плакала. Крупные слёзы катились по щекам, не останавливаясь. Когда всё закончилось, Билльямс с гордостью произнёс: — Готово. Одна из моих лучших работ. Перед зеркалом теперь сиял идеальный ряд белоснежных зубов — как у манекена. Не у человека. У образца. Драко молча протянул мешочек с галеонами — щедро, с прибавкой за молчание. — Тинки проводит вас. — Благодарю. Пусть мисс Грейнджер принимает это зелье перед сном, а это — утром. Я сообщу, если антидот будет готов. Когда врач ушёл, Гермиона подошла к зеркалу. Провела языком по новым зубам. Потом — по губам. Повернулась к Драко. В её глазах — не благодарность. Не радость. Удивление. И что-то ещё. Что-то, что он не мог прочесть. «Нет. Так невозможно. Видеть этот затравленный, благодарный, пустой взгляд… день за днём». Он достал палочку. — Акцио пергамент! Акцио чернила! Акцио перо! На комоде появились принадлежности. Он взял перо и аккуратно вывел: «Тебе больно?» Она кивнула. Медленно. Без драмы. Он написал дальше: «Выпей это зелье и ложись спать. Тебе станет легче». Она послушно проглотила содержимое флакона. Легла. И снова заплакала. Не от боли. Не от страха. А от того, что тело снова стало её. А разум — всё ещё нет. Драко не выдержал. Развернулся и вышел, хлопнув дверью чуть сильнее, чем следовало. За его спиной — тишина. А в ней — слёзы, которые никто не слышал