По лезвию ножа

Шея онемела. Не от холода. Не от усталости. От боли, ставшей постоянной, как дыхание. Шипы ошейника впились в плоть так глубоко, что Гермиона чувствовала, как они касаются чего-то живого под кожей — не нервов, не мышц, а самой аорты, пульсирующей реки жизни. И в этот момент ей пришла странная, почти поэтичная мысль: «Если я сожму ошейник сильнее — одна из игл пронзит сосуд. Кровь хлынет фонтаном. Зальёт мраморный пол, золотые бокалы, шёлковые туники гостей. И они разбегутся — не от ужаса, нет. От брезгливости. Боясь запачкать подошвы своих дорогих ботинок моей грязной, грязнокровной кровью». Она сидела на полу столовой особняка Лестрейндж — не на стуле, не на коленях по приказу, а просто… там, где её бросили. Как мебель. Как тряпка. Как вещь. Над ней смеялись. Пили вино. Обсуждали политику Нового Порядка. А потом — бросали объедки. Кусок мяса, корку хлеба, кость, обглоданную до блеска. Один даже попытался насвистеть мелодию — Гермиона видела, как его губы складываются в трубочку. Она не слышала. Но знала: это была «Гриффиндорская песнь». Ирония, достойная Беллатрисы. Голод? Он исчез давно. Вместе со вкусом. Со слухом. С желанием жить. Это было одно из тех чувств, что ушли навсегда — как волосы, как зубы, как имя. Круциатус перестал забавлять Беллу. Он стал рутиной. А рутина — смерть для творческой натуры. Поэтому она искала новое. Что-то свежее. Остроумное. Жестокое. И вот — появился эльф, затем исчез, чтобы вернуться в новь, но уже с другой пленницей. Сначала Гермиона не узнала её. Пытки искажают не только тело, но и память. Мозг отказывается узнавать то, что причинит боль. Но потом — вспышка. Девочка. Лет десяти. Худая, как щепка. Глаза — огромные, чёрные от страха. На шее — такой же ошейник, только поменьше. Дом. Слово ударило, как заклинание. Дом — это запах старых книг. Горячая кружка чая в руках. Мамины руки, замешивающие тесто для яблочного пирога. Смех отца над газетой. Того, чего у неё больше нет. И не будет никогда. А потом девочка закричала. Не плакала — кричала. Так, что вены на её шее вздулись, как канаты. Дочка соседей. Та, что прибегала к ней каждое лето, чтобы послушать «сказки про Хогвартс». Та, что верила, будто Гермиона — настоящая волшебница. Та, что просила: «Расскажи ещё!» «Эх, Бетти… Сказки кончились. Добро пожаловать во взрослую жизнь». Вспышка зелёного света — нет, не Авада. Просто Круциатус. Белла «разогревала публику». Девочка упала. Задрожала. А потом… встала. Медленно. Механически. Подошла к столу. Взяла нож — огромный, для разделки быков. И направилась к Гермионе. Империус. Ужас сковал сердце. Но за ним — облегчение. «Наконец-то. Смерть. Она придёт от детской руки. Как поэтично». Бетти остановилась в сантиметре от неё. Их носы почти касались. Глаза девочки — пустые, как у куклы. И тогда — движение. Нож взметнулся. Не к Гермионе. К себе. Лезвие рассекло шею одним резким движением. Кровь брызнула — тёплая, алкая, живая. Упала на Гермиону, залила её лицо, грудь, руки. Тело рухнуло прямо на неё, тяжёлое, мёртвое, всё ещё тёплое. Крик вырвался из груди Гермионы. Она не слышала его. Но чувствовала — как рвётся горло, как лопаются сосуды, как душа пытается вырваться из тела. Она кричала три дня. Пока тело Бетти не начало разлагаться. Пока запах не стал частью воздуха. Пока гости не перестали смеяться — отвращение победило развлечение.

***

Меня разбудил вой. Не крик. Не стон. Вой — животный, первобытный, полный безысходности. Он катился волнами по коридорам Малфой-Мэнора, проникал в стены, в мебель, в кости. Три часа ночи. Я ворвался в комнату — и увидел её. Гермиона металась по кровати, как загнанное животное. Простыни сбились, пижама пропиталась потом. Её глаза были открыты, но не видели — смотрели сквозь реальность, в тот ад, откуда она не могла выбраться. — Проснись! Это сон! — закричал я, тряся её за плечи. И тут же осёкся. Идиот. Ей взорвали барабанные перепонки. Ты орёшь на глухого человека. Гений. Она разлепила веки. Посмотрела на меня. Не с благодарностью. Не с облегчением. С виной. Я зажёг свет — «Люмос» — и схватил перо с комода. На пергаменте появилось: «Что тебе приснилось?» Слёзы хлынули сразу. Не капли — поток. Тело задрожало, как в лихорадке. Истерика накатывала, как прилив. Я стоял, оцепеневший. Выросший в мире, где чувства прятали за масками, где слабость каралась презрением, я не знал, что делать. Обнять? Уйти? Дать зелье? Но тело решило за меня. Руки сами прижали её к себе — осторожно, за хрупкие плечи. Пальцы начали гладить спину, повторяя движения, которые, наверное, делала мать, когда он был ребёнком (хотя он этого не помнил). Через несколько минут слёзы стихли. Истерика перешла в тихие всхлипы. Она отстранилась. Посмотрела на меня. В её глазах — не страх. Не ненависть. Вопрос. Лицо было мокрым. Кожа — слегка порозовевшей от слёз и тепла. Я схватил перо: «Выпей это зелье. Спишь без снов». И выскочил из комнаты, будто спасаясь от чего-то.

***

Утро началось с Тинки, которая будила меня в шесть. Закончилось — разговором с матерью. — То есть ты взяла Грейнджер, начала восстанавливать её… а теперь уезжаешь во Францию? — язвительно спросил я. — Даже щенка так жестоко бросать. — Я никого не бросаю, — холодно ответила Нарцисса, подняв бровь. — С ней останешься ты. А мне срочно нужно в Париж. И если ты забыл — выбора мне никто не давал. Вот и всё. Теперь полусумасшедшая гриффиндорка — на моём попечении. Хотя к этому я не стремился. — Напомни ей, что она любила, — посоветовала мать перед отъездом. — Это единственный путь вернуть человека к себе. Книги. Конечно. Единственное, что она любила, кроме Рона и Гарри. Один мёртв. Другой… в руках Кэрроу. Если ещё жив. Я провёл два часа в библиотеке, перебирая тома. Вспоминал школьные записи: лист учёта, исписанный одной фамилией — Грейнджер, Г. — десятки раз. Лёгкий стук в дверь. Малфой, ты тупеешь. Она же глухая. Гермиона лежала на кровати, сливаясь с белыми простынями. Поднос с едой — нетронутый. Ещё одна проблема. Я положил книги на край кровати и написал: «Я принёс почитать. Библиотека — твоя. Поешь». При виде книг её глаза еле заметно блеснули. Эх, Грейнджер. Ты неисправима. Но к еде не притронулась. Тогда я взял ложку. Набрал каши. Проглотил. Сделал вид, что это вкусно. — Какая гадость, — пробормотал я вслух, зная, что она не слышит. — Хорошо, что ты меня не слышишь. Она склонила голову. Стала смотреть — внимательно, как будто читала по губам не слова, а намерения. Я набрал ещё. Поднёс к её губам. Она открыла рот. Проглотила. Без выражения. Без реакции. Если ты лишилась и вкуса… то шансов на «счастливую жизнь» у тебя нет. Но она съела всё: кашу, чай, толчёные яблоки. Я написал: «Молодец». И вышел. Докатился. Хвалю заучку.

***

Дни текли уныло. Еда. Книги. Молчание. Она не отвечала на записки. Не смотрела в глаза. Не плакала — просто существовала. А по ночам — вой. Зелья не помогали. Ни снотворное, ни успокоительное. Я написал Билльямсу. — Её сознание глубоко травмировано, — ответил колдомедик. — Зелья бессильны. Зубы — это тело. А кошмары — душа. — Есть ли хоть что-то? — Вам не понравится… У маглов есть метод — психотерапия. Разговор. Доверие. Выслушивание. — Она глухая. И мы не друзья. — Тогда используйте легилименцию. Вы же мастер. — Думаете, она согласится? — У неё нет выбора. Иначе она сойдёт с ума окончательно. Я стоял перед её дверью час. Не хотел лезть в её воспоминания. Не хотел видеть все те ужасы, через которые ей пришлось пройти. Не хотел слышать смех Беллатрисы. Но… что ещё оставалось? На следующий вечер, вместе с ужином (печёные овощи, отварное мясо, ананасовый кекс), я положил записку: «С завтрашнего дня попробуем разобраться с твоими кошмарами». Она прочитала. Подняла глаза. И по щеке покатилась одинокая слеза. Не от страха. Не от боли. От надежды. Неужели её действительно пытаются спасти?