Мгновения

Ты должен быть сильным, мой друг. — ...и на этом работы по восстановлению арены завершены, Даймё-сама, — склонил голову стоящий на коленях зодчий с традиционной красной маской на лице. Даймё тяжело кивнул и махнул рукой, отпуская его. В иное время он сказал бы немало слов — одобрения, почти отеческая похвала, может, даже более личные вопросы — но не сейчас, когда стены завешаны белыми скорбными полотнами, а красная маска вызывает острую сердечную боль. Возможно, зодчий, как и стражники, понимали его горе: они без лишних слов поклонились и оставили своего господина в одиночестве. Бывало, он заканчивал со своими делами и вот так же отпускал стражу, а из-за занавеси уже выходил мальчишка с гордым взглядом, спеша похвастаться своими успехами на воинском поприще. Он всегда стремился стать сильнее, лучше, и отец поддерживал его стремление, гордился ярким юношей. Да, может, в нём недоставало уважения к традициям, может, он был несколько заносчив — но в нём бурлила юная, горячая кровь. Возраст совершать ошибки, творить безрассудные вещи. Может, ему не следовало так оберегать сына? Стоило дать ему испробовать горький вкус жизни? Даймё крепко закрыл глаза, хмурясь от горячей боли в груди и тусклой — в висках. Его сын погиб. Сделал ли он что-то, заслуживающее смерти? Советники скажут — да. Он попытался убить его, попытался захватить власть, запятнал честь всего их рода своими покушениями на жизнь Леонардо. Сердце скажет — нет. Он был глупцом, неопытным и гордым воином, но... Даймё видел юношу, который так хотел заслужить похвалу и одобрение отца, но получал лишь наставления и изречения, которые силился, но не мог понять. Он видел непонимание, обиду и злость, бурлившие в его глазах после памятной дуэли. Он должен был поговорить с ним. Должен был спросить, почему его гордый воин поступил так жалко. Должен был поддержать уязвлённого и запутавшегося юношу, направить его... Как и полагается отцу. — Господин, вы устали, — прошелестел гиоджи, со слабым звоном появляясь рядом. Даймё открыл глаза и устало посмотрел на невыразительную маску своего старого слуги. Он тоже попал в Пролом, но сущность привязанного к Битве Нексуса духа помогла ему вернуться, пусть и спустя время. Если бы его сын обладал той связью с Битвой, что положена наследникам, скипетр мог бы... Даймё снова прикрыл глаза, не в силах терпеть мучительную боль. — Вам стоит отдохнуть, Даймё-сама, — не дождавшись ответа, прошелестел гиоджи, — Может, отменить оставшиеся аудиенции на сегодня? Даймё выдохнул и покачал головой. Это предложение даже не казалось ему заманчивым более: тоскливое одиночество его покоев, безвкусная еда и бессонные ночи, проводимые в плену сожалений, были ничуть не легче выполнения его обязанностей как даймё Битвы Нексус. И Битва нуждалась в нём. Жители Нексуса, сколь бы немногочисленны они ни были, нуждались в нём. Создания всех миров, курсирующие через Нексус, нуждались в нём. — Я должен быть сильным, — тихо повторил он себе, не узнавая собственный голос. Всегда ли он звучал так слабо, так старчески? Его волосы давно поседели, но ушла ли теперь и его сила вслед за самым дорогим существом во Вселенной? Гиоджи помолчал, прежде чем осторожно спросить: — Эти слова... кто сказал вам их, Даймё-сама? — Мой добрый друг, — рассеянно ответил Даймё. Он поднял голову и прислушался к своим ощущениям: густой ветер Нексуса принёс запах камней и воды сквозь вощёные окна, скользнул прохладой по той немногой открытой коже, что оставлял наряд хозяина Битвы. Даймё поддался мимолётному желанию ощутить прикосновение ветерка к лицу и, чуть помедлив, снял золотую гоблинскую маску с лица. Сейчас ему всё равно не нужна её защита... — Вы говорите о Хамато Сплинтере? — уточнил гиоджи, склонив голову перед своим господином. В его ровном голосе послышались незнакомые, словно сомневающиеся нотки, — Это было бесчувственно с его стороны... — Почему же? — Даймё удивлённо взглянул на духа, никогда прежде не проявлявшего интереса к разговорам. Он помогал в делах, связанных с Битвой, охотно выполнял поручения своего даймё и следил за соблюдением Правил на протяжении тысячелетий... Но, может, Даймё просто вновь ошибся в суждениях о своих близких. — Вы только потеряли своего сына... но он потребовал от вас вернуться к своим обязанностям, забыть о горе и чувствах. Будто он, как ваш друг, не знал, насколько ближе к сердцу вы держите своего сына, чем всё прочее, — прошелестел гиоджи, и его голос заглушил шум ветра за тонкими стенами дворца. Виски Даймё снова заныли, но это была глухая боль, не сравнимая с разгорающимся в сердце адским пламенем, — Но стоит ли удивляться этому? Там были и его сыновья, которых ещё можно было спасти... — Ты сегодня особенно разговорчив, гиоджи, — превозмогая боль, выдавил Даймё. Он вцепился пальцами в подлокотники своего трона и попытался успокоить сбившееся, потяжелевшее дыхание. Залечившаяся, но оставившая уродливый шрам на груди рана заныла. — Простите меня, Даймё-сама, — тихо прошелестел гиоджи, и когда Даймё сумел посмотреть на него, то увидел, что дух свернулся в глубоком поклоне. Его голос, вроде бы знакомый, стал казаться ещё более чужим из-за впервые просочившихся чувств, — Я побывал в Проломе сам, и знаю, на что был обречён молодой господин. Это... вмешивается в моё суждение, как ничто прежде. Я скорблю о нём вместе с вами. У Даймё перехватило дыхание. Среди многих воинов, пришедших на Битву, заводил он друзей; среди многих миров рассеялись эти друзья. Но где они сейчас, когда горе поглощает его? Почему он сидит в одиночестве в этом огромном, побелевшем в трауре зале, когда заканчиваются часы бесконечных просьб? Он был справедливым даймё и жил с честью, но что осталось с ним в конце? Пожелания "быть сильным"?! Я скорблю о нём вместе с вами. — Спасибо, друг мой, — прошептал Даймё, прикрыв глаза рукой. На него вдруг навалилась невыносимая усталость, сковывающая тело, усыпляющая разум. Но он всё же заставил себя открыть глаза и со слабой улыбкой взглянуть на духа, — Но ты несправедлив к Сплинтер-сану. Я знаю, что мой друг, будь на его плечах ответственность, подобная моей, нёс бы её до конца, даже погребённый под горем потери. Он не позволил бы погибнуть невинным. Он снова закрыл глаза. Боль слегка притихла, словно отступившая перед новым прибоем волна, и Даймё почувствовал, что, может, ему действительно стоит отменить хотя бы пару аудиенций и отдохнуть. — ...но были ли они невинны? — на грани слышимости раздался шелест голоса, смешиваясь с шорохом белых драпировок и красных занавесей. Даймё приподнял тяжёлые веки — когда он успел сгорбиться на троне, склонив голову на грудь? — и с трудом шевельнул онемевшими губами: — Что?.. — Отдыхайте, мой даймё, — прошептал гиоджи, склоняясь к его уху, — Я обо всём позабочусь. Горе и сожаления выматывают душу и тело. Сожаления?.. Да... он сожалел так о многом. Стоит ли винить его сына, если он провалился как отец, не вложил в него любовь и мудрость, как это сумел сделать Сплинтер-сан? Это только он виноват во всём. Если бы можно было повернуть время вспять... получить ещё один шанс... По тёмному, гладкому дереву Скипетра скользнул тусклый блик.