Horrid Halloween

Самый яркий свет порождает самые чёрные тени. За великими дарами кроются тяжёлые гейсы. Момои знала об этом с самого детства, когда точно выяснилось, что мамин план не сработал. — Вот скажи честно, Момои-тян, ты же не японка? — спрашивает одноклассница, манерно наматывая на палец прядь завитых уложенных волос. Марика-чан, наверное, была бы безоговорочно первой красавицей, если бы не наличие в том же классе Сацуки. — Ну, не совсем японка, — покладисто соглашается девушка, нехотя отрываясь от дел. — Вот! — с непонятным торжеством восклицает одноклассница, для надёжности потрясает в воздухе пальцем и уносится прочь — не иначе как разносить новую сплетню. — Ну и курица, — сонно ворчит Аомине, не отрывая головы от парты, и в данном случае Сацуки с другом полностью согласна. На Хэллоуин решено украсить школу как следует, и каждому классу разрешают самостоятельно выбрать проект для реализации. Единственное, это должно быть что-то, подразумевающее исследование, чтобы дети совсем уж не выпадали из учебного процесса. Момои заняться исследованием совершенно не сложно, так что на выходных она вооружается чаем, бутербродами от папы и компьютером, заваливается к ворчливому недовольному Аомине и нагло устраивается за его столом, пока парень валяется на кровати и лениво листает какой-то журнал. Вопросы «чо приперлась в такую рань», «зачем взялась за этот бесполезный бред» и «в смысле обед с меня» Сацуки благоразумно оставляет без ответа, впрочем, она знает, что Дайки его и не ждет. Он давно привык, что чем ближе День Всех Святых, тем ближе Момои подсаживается к нему в школьной столовой, тем настойчивее хватается за руку при каждой удобной возможности, тем быстрее бегает следом. А Сацуки просто верит, что она молодец. Что она собрала осторожность, внимательность и мудрость всех своих предшественниц, чтобы протянуть как можно дольше; желательно, до победного загробного. — Давай, Дай-чан, — подначивает Момои, склоняясь ниже. — У тебя есть уникальная возможность вместе со мной выбрать то, что тебе было бы интересно делать! — Я вообще делать ничего не собираюсь, буркнул Аомине, отворачиваясь от девушки. — Ну Дай-чан! — канючит Сацуки, и парень сдается: — Ну сделай что-нибудь о зарождении Хэллоуина, наверняка там мрачная история, включающая в себя насилие и реки крови. — Наверняка, — эхом отозвалась Момои, но когда Аомине поднял на подругу озадаченный взгляд, та снова выглядела позитивной. — Значит, предлагаешь сделать историческую драму с намеком на достоверность? — Если в этом будет что-то мало-мальски интересное — почему нет, — пожал плечами Дайки, довольный, что удалось избежать длительной бесполезной дискуссии. В день празднования с самого утра шел дождь. К девушке постучал отец, чтобы проверить, как она, и Момои солнечно улыбнулась такой заботе, хотя в сердце натянулась противная струна, тонкая-тонкая, скрипучая и злая. Надо было пережить этот день так же, как и весь минувший год, как и каждый последующий год. Пожалуй, Сацуки срочно нуждалась в порции счастья и сияния. — Момоиччи! — ответил Кисе спустя несколько долгих гудков. — Поздравляю! — И тебе счастливого Хэллоуина, Ки-чан! — отозвалась девушка, смеясь ожидаемому напору. — Не отвлекаю тебя? — Совсем нет! Как раз думал, какие надеть на сегодняшнюю вечеринку рожки: завитые или разветвленные? — Лучше завитые, — заверила друга Момои, прыснув в кулак. — Разветвленные не так поймут, нэ? — Вооот! Я тоже так считаю, Момоиччи! Слышите, вы все? — обратился, кажется, к домашним Рёта, кто-то засмеялся, что-то упало… — Ладно, Момоиччи, — виновато затараторил Кисе. — Я сейчас умру, кажется, или меня добьют. Обязательно созвонимся вечером, да? — Конечно, — пообещала Сацуки уже коротким гудкам. Аомине пришел неожиданно, хотя накануне заявил, что лучше поспит, раз уж даже тренировки не предвиделось. Постучал в дверь, когда Момои собиралась выходить. — Дай-чан, ты чего здесь? — удивленно улыбнулась девушка, отступив и чуть не навернувшись на собственном ботинке. — Это же не я трясусь в преддверии этого чертова дня, как мышь. Пошли, опаздываем уже, — вместе ответа проворчал Аомине, и они пошли. Больше всего на свете Сацуки была благодарна другу за то, что он, как и всегда, не спросил.

***

Осень была гулкой и угрюмой; ветер пробирался под одежду и норовил вырвать из рук зонт, но Сацуки не боялась осени, не тогда, когда бок о бок с ней шел Дайки. — Что в итоге происходить будет? — хмуро спросил он возле самой школы, придержав девушке дверь. — Не знаю, — легкомысленно пожала плечами Момои. — Я сделала исследование об истоках Хэллоуина, а одноклассники сказали, что сами организуют мероприятия, чтобы мне от осеннего турнира не отвлекаться. — Хоть что-то они же должны делать без тебя, — с толикой самодовольства кивнул Аомине и чертыхнулся, посмотрев в окно: там откровенно лило, ледяной дождь эфемерными лезвиями вонзался в асфальт и прошивал его насквозь, оставляя на краях луж водяную пену, как на открытых ранах. — И на крыше не поспишь. — Если будет скучно, уйдем домой пораньше, — покладисто предложила Момои и настороженно замерла: ей показалось, что Дай-чан вот-вот догадается, спросит, посмотрит своими синими глазами насквозь, и тогда Сацуки, пришпиленная этим взглядом, выложит все, расстроится, окунется в безысходность… Легче не думать, не вспоминать, не касаться даже мимоходом эти струн. Сацуки молодец. Она улыбается, даже зная, что ни на секунду не покидает порога смерти. Одноклассники переоделись в условно средневековые костюмы, или в то, что считали таковыми, приготовили сценку, по большей части состоящую из написанного Момои текста, и — вершина оригинальности — предлагали каждому из большой картонной коробки вытащить якобы «богами» дарованную особенность, которая действовала бы на территории всего празднования до конца Хэллоуина. Сацуки отвлеклась совсем ненадолго, чтобы просто перекинуться парой слов с Имаёши-саном, когда Марика подскочила к Аомине, внимания которого уже долго тщетно добивалась, с той самой коробкой. — Можно вытянуть бесплатную еду у ребят из второго «А», — заливалась она, приторно улыбаясь. — Или что-то еще. — Ну нахрен, — невозмутимо отозвался Аомине, и не думая поднимать голову со сложённых на парте рук. — Сакурай сказал, что там какая-то обязательная хрень на обороте. — А, гейсы. Ну, мы добавили их для смеха, никто не будет следить, что ты их выполняешь. Ну пожалуйста, поучаствуй! О, Момои, может ты хочешь попробовать? — Марика, завидев потенциальную союзницу в деле убалтывания Дайки, оживилась, но Сацуки стояла, не в силах проронить не слова; уговоры одноклассницы долетали до нее, как сквозь толстый слой ваты. «Мы добавили их для смеха» — «Это единственное, что имеет значение». «Никто не будет следить, что ты их выполняешь» — «Если нарушишь предписанное, то сама не заметишь, как исчезнешь, Сацуки. Ничего от тебя не останется в этом мире. Ты сама не останешься в этом мире. Никогда не забывай об этом. Секунда беспечности отделяет тебя от забвения». Момои качнула головой, как под водой, медленно и неуклюже. Заметила, что Аомине смотрит на нее прямо в упор и улыбнулась мёртвыми губами. Она думала, что в этот коварный день, созданный, чтобы убедить ее сдаться, ничто не сможет поколебать ее решимость и ощущение себя живой, — и ошиблась. Может, судьба действительно была неостановимым колесом, должным однажды раздавить Сацуки решительно и окончательно. Момои споткнулась на лестнице и умерла, сломав себе шею. Потом на следующем пролете, и на следующем. Ей на голову уронили тяжелую декорацию — очень неудачно. Споткнулась и влетела головой в порог. Все насмерть. Сацуки пришла в себя на улице, хватая ртом ледяной дождь. Сердце колотилось — сбоило от страха и сильных эмоций, дёргано частило, но билось. Мгновенно стало холодно, но по-настоящему хорошо: потому что по-настоящему. — Слушай, — вроде невозмутимо сказал Дайки, но так, что его негромкий голос с легкостью перекрыл неистовство стихии и врезался в самое сердце, расходясь там кругами спокойствия. — Я конечно могу снова промолчать. Но лучше бы тебе рассказать все. «По-хорошему» — повисло в воздухе и заставило улыбнуться непослушными губами: вдолбленная с детства привычка быстро брала свое, овладевала сбившимся на мгновение разумом и телом. Может, это уже ничего не значило. Но стоило бороться дальше — даже если жить осталось жалкие несколько часов. — Я проклята чудесными дарами, Дай-чан. Как моя мама… была. И в обмен на эти дары я обложена гейсами. И если я отступлюсь от них, то умру на Хэллоуин. Исчезну, сотрусь из памяти каждого, кто меня знал. Тех, кто пренебрегает божественным, обычно не жалеют… — Кто сказал? — зло спросил Аомине, разворачивая Момои к себе лицом. — Что?.. — Кто сотрет тебя из моей памяти? Кто придет за тобой, дурой такой, в день, с какого-то перепуга особенный? Ты сама, — сама! — отчаянно пыталась самоубиться на школьной лестнице, и что-то я не заметил тёмных сил, стоящих за твоим плечом. Дайки не понимал. Папа тоже поверил окончательно, только когда мамы не стало. Только тогда смысл ее слов дошел до них обоих окончательно. Мёртвый человек, обесчестивший себя нарушением гейса, все равно что обращался в абсолютное ничто: мироздание не могло мириться с его существованием. — Ты прав, Дай-чан, — слабо улыбнулась Сацуки. — Продолжим отмечать дома? Аомине поморщился, словно только ощутил дождь и собачий холод, сам взял Момои за руку и они пошли домой, смотреть ужастики и заедать их попкорном. Сацуки казалось, что рассказав другу о своем проклятии, пусть и не получив понимания, она сняла с себя часть груза, который несла и обрела новую лёгкость. Пусть ей нельзя было унывать — пока рядом с ней был Дайки, она и не собиралась. А Сацуки просто верила, что она молодец. Что она могла протянуть как можно дольше; желательно, до победного загробного. Даже если он должен был наступить с вылетевшей из-за угла машиной, слепой под проливным дождем.