Для всех нас просто нет

      Мария и Лаура перестали видеться. После того дня, когда Лаура раз и навсегда отняла у Марии надежду на хрупкое и светлое, вырвала из груди алое сердце, хранящее до этого в себе всё самое сокровенное и трепетное, и раздавила, изящными пальцами впиваясь в истекающий кровью орган. Третьякова ещё несколько месяцев оставалась в городе, она долго сомневалась, стоило ли ей уезжать куда-то только потому, что так сказала Лаура. Не хотела. Душа рвалась обратно. В столь родные руки. Сомнения развеялись после пары новостей из Viva Models: агентство процветало как никогда раньше, в статьях Мария находила множество фотографий с Лукиной, и на вид она была довольна, наверное, даже счастлива. Мария всегда безошибочно определяла эмоции той по глазам, и в этот раз она не уловила в них ни боли, ни горечи, ни толики сожаления или разочарования. Она сумела всё-таки сделать шаг к возвращению былой репутации. Жизнь Лауры налаживалась. Мария гордилась — правда. Тихо радовалась за неё — и вполне искренне. Но и скрывать собственную тупую, удушающую боль не пыталась. Первый месяц ей было слишком тяжело справляться со своей привязанностью: она много раз хватала телефон в порыве набрать вызубренный номер, намеренно выбирала самый длинный маршрут, когда нужно было куда-то поехать, — тот, который лежал бы через агентство, порой она вовсе забывалась и вечерами по привычке приезжала к дому Лауры. Ей хотелось быть нужной, хотелось знать, что Лукина жалела о своих словах и по-прежнему ждала её в квартире после рабочего дня, хотелось верить, что она чувствовала себя хотя бы наполовину так же паршиво, как Мария.       Но и без встреч, разговоров было ясно: Лаура забыла всё, что их связывало. Сложила все крупицы некогда приносившего обеим радость и успокоение в пыльную шкатулку, а ту уже затолкала на верхнюю полку шкафа — к другим неважным и ненужным вещам.       София видела, как Мария буквально убивала себя воспоминаниями, но ничем помочь не могла. Мария попросту не принимала помощь в каком бы то ни было проявлении. Поэтому София стала подталкивать её к мысли о том, что уехать в Санкт-Петербург — отличная идея, там её ждали другая жизнь и новые горизонты.       Мария противилась. Ей не нравилось, что уедет она по совету Лукиной. Работа, новый дом, чашка чая с утра, вечера в тёплой постели — абсолютно всё будет сквозить ею, привычное станется с привкусом былой любви, чистой и искренней, убитой одной слетевшей с алых губ фразой.       Когда пришло время уезжать, Мария не удержалась и написала сообщение Лауре. Оно было коротким, ничего лишнего: приветствие, «я уезжаю», дата и время. Ответа она не ждала, но до последней минуты Мария простояла на платформе, вглядываясь в каждый женский силуэт, в надежде увидеть её. Поезд отъехал от станции. Лаура так и не появилась.       Прошло слишком много времени с того дня. Мария ни разу больше не видела Лауру. Она удалила номер, стёрла все сообщения, фотографии и строго-настрого запретила себе читать новости из Viva Models. Лаура, мнилось, уже начинала стираться из памяти, крохотные воспоминания, что раньше были так важны, растворялись в рутине дней. Но это не значило, что Мария вовсе не думала о Лукиной. Изредка она доставала из шкафа какие-то вещи, вроде украшений или одежды, напоминающие о прошлых отношениях, долго изучала их, пыталась уловить выветрившийся со временем аромат мускуса и оживляла в памяти образ Лауры, думала о том, где она сейчас, как она, с кем.       Сохранила ли сама Лаура хоть что-то о Марии в своём сердце? Вспоминала ли вечерами, закрывая глаза, проведённые вместе дни и ночи? Могла ли спокойно продолжать работу в кабинете, зная, что именно там зародились их чувства? Считала ли дни, прошедшие вдали?

4 года и 243 дня спустя

      Мария считала. Будь её воля — она бы считала каждую минуту, секунду. Время летело с бешеной скоростью. Дни растворялись в неделях, недели чудесным образом ускользали сквозь пальцы, а месяцы, словно по кирпичикам, складывались в года. Время шло слишком быстро, течение его ощущалось каждой точкой светлой кожи. И ни черта оно не лечило, как говорили и продолжали говорить все поголовно. Чувства не гасли, лишь отходили на дальний план, изредка взрывались яркой вспышкой, оглушая и ослепляя. Воспоминания не умирали, крутились в голове, не давая покоя, когда вокруг наступала тишина. Новая жизнь всё же меркла под гнётом темноты прошлого.       Печаль захватывала в тиски, когда и не ожидалось. Сегодня — это какая-нибудь прохожая, совершенно случайная женщина, прошедшая мимо и оставившая за собой шлейф невероятно похожего мускусного аромата с нотками ягод или цветов. Завтра, выполняя работу отточенными движениями, легко и с удовольствием, услышит она за спиной размеренный шаг — стук каблуков, похожий, но всё равно чужой. И так из раза в раз.       Ничто не вечно — уверяла она саму себя, когда почти пять лет назад смотрела в небольшое окно уезжающего поезда. Здания, деревья, крохотные силуэты проносились мимо с невероятной скоростью, и чувство, будто с каждым метром отрывался от души кусок, неистовым огнём вспыхивало в груди, а отчаяние било молотом по рёбрам, не позволяя сделать и одного короткого вдоха. Первые полгода Мария искренне верила, что остывала, забывала, растирала в пыль то, что когда-то было особенно ценно, но…       Есть всё-таки в этом мире вечность. Разрывающая органы, давящая на виски, удушающая. Мария поняла это, как только осталась одна в чуждом для неё городе, где не ждало её ничего, кроме той работы, что подкинула та женщина, словно кость голодному уличному псу.       Мария запретила себе произносить это имя даже в мыслях. Хотелось хоть как-то забыть прошлое. Ей тогда подумалось, что, быть может, именно так она справится с этим. Но и спустя месяцы воспоминания сжигали по ночам. Сны одаривали любимым образом, бархатным голосом, великолепными сапфирами, тёплыми касаниями и даже ароматом. Так что и с восходом солнца и первыми яркими лучами на подушках оставалось неуловимое ощущение, будто кто-то действительно прошедшей ночью был рядом, дарил столь нужную ласку, окутывал теплом, оставлял невесомые поцелуи. Казалось, только начинала заживать израненная душа, вылезала медленно из мрачного подвала, где надеялась найти уединение, спокойствие, как вдруг нечто вновь раздирало тонкую плоть тупым, ржавым лезвием.       Прогулки поздними вечерами в ближайшем к дому парке стали отдушиной. Частичкой чего-то светлого и приятного. Они заглушали всё, что скреблось острыми когтями и медленно сгнивало внутри. Пусть и по возвращении в квартиру снова становилось пусто и горько. Здесь, среди невысоких пушистых деревьев, старых скамеек, недавно окрашенных, вымощенных красной плиткой тропинок и тусклых жёлтых фонарей, было тихо, становилось умиротворённо. Мария только тут могла вдохнуть полной грудью и не думать. Не думать о ней, о настоящем доме и о том, как сердце молило, молило и молило о другой жизни, наверное, неправильной, сложной, до жути изматывающей и непостоянной, но такой привычной, по-своему прекрасной.

***

      — Маша, ну не стой ты на месте, прошу тебя! — уставший голос заставил вынырнуть застывшую перед зеркалом Третьякову из омута нескончаемых мыслей и обернуться. Она отдёрнула руку, всё это время покоившуюся на шее, невесомо очерчивающую кончиками пальцев изгибы, рисующую узоры по острым ключицам. — Пойдём, тебе уже минут десять как надо было начать работу над образами.       — Я всё успею, — сухо процедила Мария, прочистила горло и глубоко вдохнула, вновь оглядываясь на большое зеркало, надеясь, что помощница не столь глупа и оставит её в покое ещё хотя бы на пару минут. — Кира, ты можешь идти. Разложи пока всё, включи свет, налей воды в стакан. Сделай хоть что-то, но займи себя и не капай мне на мозг! — она оскалилась и на миг ощутила укол вины за грубость. Знала, что всё необходимое давно подготовили, но сегодня не тот день, когда можно было бы упрекать Марию в её безответственности. Слишком многое вертелось в голове, и мыслями она была совершенно в другом месте. В другом агентстве, в другом городе.       Кира что-то сдавленно промямлила и неуверенно кивнула, скрываясь из вида. Глубокий вдох, прикрытые веки, попытка отогнать угнетающие картинки прошлого. Тщетно. Мария опустила глаза на ладони, провела языком по сухим, потрескавшимся губам и, отвернувшись, опёрлась спиной на зеркало. Прислонилась затылком, ощущая холодное стекло, и измученно улыбнулась, едва заметно.       Это далеко не первый показ, в котором она участвовала. Но отчего-то именно в этот день всё казалось таким похожим на тот самый первый. Коллеги точно так же носились туда-сюда, кричали друг на друга, подгоняли, старались довести до идеала то, что готовили задолго до. Отличало эти два дня прошлого и настоящего лишь эмоции, проникающие в вены и распространявшиеся по всему телу острыми импульсами. Если тогда страх, тревога и волнение разрастались пылающим огнём, а затем сменялись на груз вины и разочарования, то сейчас её одолевали лишь тоска и терпкая горечь.       Медленно Мария дошла до гримёрной, попутно собирая волосы на затылке. Молча приблизилась к столу, взяла в руки кисть и начала творить, не обращая внимание на недовольных её опозданием моделей. В висках пульсировала боль, жар волнами окутывал тело, необъяснимое волнение поселилось вдруг где-то в груди, но взгляд её оставался чётким, а разум ясным. Мария тряхнула головой, отгоняя прочь непрошенные картинки. Ничто не должно мешать исполнению обязанностей. Всё пройдёт в совершенстве, как и всегда до этого.       Когда-то Мария и подумать не могла, что однажды вновь вернётся к работе в модельном агентстве. Лишь через восемь месяцев после переезда она набрала заветный номер, доставшийся ей из рук бывшей начальницы, когда ей надоело скитаться по временным вакансиям. Третьякова была уверена, что спустя столько времени никто и слушать её не стал бы. Однако влияние директора Viva Models, судя по всему, было слишком огромным. Ей хватило двух недель испытательного срока, чтобы её официально зачислили в состав сотрудников.       Лица перед Марией менялись одно за другим, и она не замечала, как мчались минуты. Последние штрихи, и можно отправляться домой. Убрала всё со стола, сложила косметику, дала Кире пару поручений. И вот она уже шла по коридору, сжимая в правой руке чемоданчик, свободная до завтрашнего дня. Марии позволили уйти раньше, когда она пожаловалась на дурное самочувствие организаторам. Третьякова глядела в пустоту, особо не разбирая дороги. Скорее, ноги сами вели её к обыденному рабочему месту. Там она оставила кейс, забрала сумку и на секунду остановилась, вспомнив, как перед началом директор пригласил её в лофт, сказал, что займёт для неё место в первом ряду. Пару минут она раздумывала, стоит ли хотя бы глазком взглянуть на показ, в очередной раз дать надежду хоть на какую-то близость между ней и Марком Анатольевичем, чего последний добивался уже несколько месяцев, с тех пор, как наградил повышением?       В другой раз, — пронеслось наконец в голове. Лифт, такси, квартира, чашка зелёного чая — замечательный план.       Сбыться которому было не суждено.       Мария почувствовала себя, словно в замедленной съёмке: мимо неё, уткнувшись в экран мобильного, прошагал мужчина во фланелевой рубашке цвета виридиана, с висящим на шее фотоаппаратом. Лицо его показалось смутно знакомым, поэтому она остановилась на короткие пары секунд, прищурилась, прожигая взглядом удаляющуюся спину. Она не могла вспомнить его среди фотографов. Этот парень был явно не от их агентства, тогда бы она знала его. Осознание вспыхнуло в мозгу, когда размытая картинка приобрела чёткие контуры.       — Вито, — не то вопрос, не то утверждение. Совсем тихое слово само слетело с губ на выдохе, когда она поняла, что последние две минуты вовсе не дышала. Не было ни удивления, ни радости, и желание окликнуть и поздороваться отчего-то не появилось. Лишь растерянность, быстро сменившаяся очередной дозой беспокойства. — И что же ты здесь забыл, старый друг? — ответ нашёлся бы сразу, если бы Мария разрешила себе об этом задуматься.       Оцепенение ушло, и Мария медленно развернулась на каблуках, зачем-то вслух отблагодарив Поднебесную за то, что Вито её не заметил.       Будто по дешёвому сценарию, отыгранному миллионы раз, мелкая дрожь пробила тело, а разум предательски — в который раз за этот день? — окунул в гущу неубиваемых воспоминаний. Голоса и шум, кружившие в коридоре, слились в единый гул, поверх которого мягко ложился знакомый бархатный тембр — жалкая иллюзия, дарившая только опустошение, напоминавшая о колкой обиде, все ещё расстилающейся где-то внутри. Мария не знала, почему всепоглощающая любовь до сих пор теплилась в сердце. Хотелось вырвать его из груди, только бы больше не сгорать от желания вновь ощутить тепло её касаний.       С самого утра Мария блуждала по густым колючим зарослям собственных чувств, жаждая найти выход, выбраться, зацепиться хотя бы за крохотный проблеск света в мрачной тиши. Тщетно. Теперь ещё и Вито. Он казался призраком из прошлого, что внезапно появился перед ней в кромешной тьме — издевательски посмеялся над её болью и глупыми страданиями и исчез, словно и не было его рядом. Не составило бы труда догадаться, что он здесь только потому, что… Нет. Пустые надежды. Нельзя.       Над лифтом загорелась цифра «15» и двери медленно разъехались в стороны. Хватило полсекунды, чтобы Мария, тихо бранясь под нос, опустила голову и резко отпрянула в сторону, отворачиваясь. Она до последнего не хотела в это верить. Это игры разума, галлюцинации или детский розыгрыш — что угодно! Однако же в сопровождении Марка Анатольевича из лифта действительно вышла она. Мария прижалась плечом к какой-то двери, всё так же стоя спиной к коридору, куда эти двое должны были уйти. Краем уха она услышала их короткий разговор, пока те были рядом, и чётко уловила среди банальных фраз, пропитанных благодарностями и неотъемлемым гостеприимством, свою фамилию.       И будто не было тех пяти лет, будто снова Мария оказалась в Москве, в том самом кабинете. Робость, наивность, смущение и страх заполонили сознание. Отвратительное чувство. Как прокатиться на машине времени и оказаться там, где не должен быть, где ты лишний. Мария балансировала где-то на периферии сознания, стараясь не кануть в беспамятство. Она пыталась сосредоточиться на голосе Марка, чтобы не погрузиться в омут пугающих чувств.       — Я просто обязан высказать тебе большую благодарность, — пусть Третьякова и не видела его лица, но точно знала, что он улыбался в своей привычной манере — широко и неестественно, так, что порой жутко становилось. — Маша — невообразимо ценный сотрудник. В последние месяцы взяла на себя столько обязанностей, я не мог её не повысить. Так хорошо со своей работой, кажется, не справлялся ещё никто в моём агентстве. И как только ты сама её отпустила? — голос становился всё тише, Мария едва ли могла разобрать слова. — Она должна быть где-то тут, вы обязательно… — последнее, что она услышала. Третьякова осторожно повернулась, выглянула в коридор и сглотнула ком в горле. Она смотрела им в спины долго, до тех пор, пока те не скрылись за углом. Плевать было, какие планы с участием Марии строил Марк, плевать было на его похвалу, плевать на чёртов показ. В данный момент было важно совсем другое.       Она изменилась. Волосы теперь были на пару оттенков светлее, уложены они были иначе — зачёсаны назад. Мгновения, когда Мария увидела её лицо, хватило, чтобы заметить перемены и в макияже. На губах больше не было красной помады, теперь, кажется, предпочтение отдавалось светлым оттенкам. Вместо каблуков теперь на изящных ступнях красовались чёрные лоферы. Даже в стиле одежды что-то смущало. Всё было по-иному, всё не так, она была другой, непривычной, но всё же прежней Лукиной Лаурой Альбертовной — ещё одним призраком из прошлого.       Мария сделала глубокий вдох и выпрямила спину. Как долго и упорно она пыталась забыть это имя, стереть из памяти всё, что с ним связывало? Для чего? Чтобы именно сегодня судьба пронзила острым ножом спину, отбирая возможность дышать, думать, существовать? Она не знала, что ей делать, как себя вести и куда теперь идти. Неужели после такого она смогла бы спокойно уехать домой, а на следующий день как ни в чём не бывало появиться в агентстве? Это даже в голове звучало смешно. Но и идти на показ Мария не хотела. На неё будто обрушилась снежная лавина, отделив от реальности, погрузив в леденящую тьму и перекрыв кислород. Крошечный мир, что выстраивался большими усилиями на протяжении долгих лет, затрещал по швам, — и стоило только Лукиной появиться рядом. Но почему сейчас? Она ведь точно знала, что Мария здесь работала, — просто не могла не знать! Или же… ей было настолько плевать, что она даже не удосужилась выяснить, воспользовалась ли Третьякова её помощью?       Сколько она простояла средь коридора, пустым взглядом смотря куда-то вперёд, где некогда прошла Лаура?       Как странно было снова называть её по имени. Марию начало тошнить, голова пошла кругом от переизбытка эмоций. Куда податься? К кому обратиться за помощью? У кого спросить совет? И рассказать о происходящем было некому.       Только в эту секунду Мария ощутила всю никчёмность её положения. Столько лет прожить в новом городе, который стал домом отныне — и как казалось — навсегда, и не обрести здесь ни одного близкого душе человека. И в счастье, увы, отказано, и в душевном равновесии успеха не дождаться. Полный провал по всем фронтам. Браво, Мария!       — Маша? — чужая рука дотронулась до предплечья, заставляя Марию обратить внимание на внезапно оказавшуюся рядом Киру. — Ты чего? Я уже три раза тебя звала. Всё нормально?       Третьякова прокашлялась, на секунду зажмурила глаза, чуть дёрнув головой, и лишь кивнула в ответ.       — Ладно, — Кира встала прямо перед ней, вынуждая смотреть в глаза, она явно не собиралась так просто уходить. — Почему ты ещё не уехала?       — Нужно было… закончить пару дел, — Мария переминулась с ноги на ногу и уже хотела было пойти в сторону лифта, как Кира продолжила:       — Марк Анатольевич отправил меня за тобой, сказал, если найду, чуть ли не силой тащить тебя в лофт, — Мария горько усмехнулась, подняв глаза к потолку, чем вызвала лёгкое недоумение на лице Киры. — Я пыталась объяснить ему, что ты себя плохо чувствуешь, поэтому организаторы отправили тебя домой. Но он и слушать не стал. «Она может уделить ещё пару минут работе» — его слова. Увлёкся этой женщиной из Москвы и ничего больше не видит. Думаю, тебе стоит пойти и самой ему всё сказать.       — Половой неликвид, — едва ли слышно произнесла Мария на выдохе так, что Кира и не разобрала фразу. — Ладно, — она кивнула самой себе и сложила руки под грудью, краем глаза наблюдая, как Кира медленно пятилась назад. — Подожди секунду. А… кхм… — неловко заправила выбившуюся прядь и, заметно покраснев, решилась задать Кире не дающий покоя вопрос, — та женщина… из Москвы, она… — Третьякова всеми силами старалась подобрать подходящие слова, чтобы не показаться глупой или сумасшедшей, — она говорила что-нибудь при тебе о Марке, агентстве, работниках, о чем-нибудь? Или, может, странно себя вела?       Кира на мгновение похмурилась, будто вспоминала, было ли что-то, что могло заинтересовать Марию. В конце концов она отрицательно покачала головой, поджав губы. Однако тут же опомнилась и приоткрыла рот, вскинув указательный палец:       — Вообще-то она улыбалась всё время, и это было очень странно, неуместно. Будто подумала, что я лгу им, — Кира пожала плечами и встала вполоборота, намереваясь покинуть Марию. — Сказала, что, возможно, сегодня действительно не стоит тебя беспокоить. Мало ли, что случится.       Кира удалилась, а Мария осталась на месте, обдумывая её слова. И когда осмысление ударило по мозгу, Третьякова испустила несколько коротких смешков, что в следующую секунду превратились в истерический смех. Она прижалась спиной к стене и закрыла лицо ладонями. Со стороны казалось, будто она содрогалась в конвульсиях, и Мария точно знала, что привлекла внимание каждого, кто проходил мимо. Всё равно. Горькие слёзы скатились по щекам, впитались в длинные рукава, а от былого фальшивого веселья не осталось и следа.       Лаура упивалась своим положением, влиянием на Марию даже сейчас — спустя столько лет. Знала, какое воздействие могла оказать на неё одним своим появлением, и радовалась этому. Неужели в ней не было и капли жалости, сочувствия? Она и впрямь перечеркнула прошлое, смяла его, как кусок бумаги, и выбросила в урну? И не осталось в чёрствой её душе даже крохотного кусочка чувств?       Сколько вопросов вертелось в голове, и как же сильно хотелось получить на них ответы. Мария с трудом успокоила нахлынувшие эмоции. Вдохнула полные лёгкие воздуха и оторвалась от стены. Лукина уверена, что она не способна перебороть себя и встретиться с ней лицом к лицу? Значит, пора было растоптать эту уверенность.       Уже стоя перед зеркалом в гримёрной, Мария распустила небрежный пучок, взъерошила чуть волосы. Несколько минут она оглядывала отражение, чуть склонив голову набок и едва заметно крутясь из стороны в сторону. Она вспомнила себя пять лет назад и поняла, как же сильно её изменил новый город: глаза более не искрились наивной пытливостью, лицо не светилось от предвкушений и вдохновения, она повзрослела — стала куда опытнее, может, и мудрее. Только она думала, что Лауру будто подменили, как оказалось, что и сама сменила стиль: тянуло к классической одежде, строгости, тёмным цветам и, как ни странно, к ярко алым оттенкам помад, а от вьющихся локонов не осталось и следа — Третьякова даже и вспомнить не могла, когда последний раз укладывала так волосы. Мария завязала аккуратный высокий хвост, поправила макияж, нанесла помаду цвета марсалы, сняла с петель две верхние пуговицы атласной блузки и несколько раз осмотрела себя с ног до головы, изучая по сантиметру, чтобы всё выглядело превосходно. Мария в последний раз разгладила невидимые складки на брюках и слабо улыбнулась отражению. Она была готова.       В лофте уже приглушили свет, звучала громкая музыка, организатор что-то увлечённо вещал гостям. Перед глазами Марии то и дело мелькали операторы и фотографы. Она остановилась у входа, сложила руки в замок перед собой и всё не решалась пройти вперёд. Знала, где найти Марка, вместе с ним и Лауру, но отчего-то стояла на месте, словно ноги приросли к полу. Сердце клокотало под рёбрами, вся решительность испарилась — хотелось бежать.       И тут же в голове сотни причин и отговорок. Уйти нельзя остаться — где уронить запятую? Кто подскажет, как правильно поступить? Как узнать, где заканчивается граница дозволенного?       Решаться и искать ответы на вопросы не пришлось, — предмет мечтаний уже находился рядом — дышал в спину, ухмылялся или, скорее, скалился, будто голодный хищник, способный вот-вот растерзать глупую добычу. Только вот Мария уже давно перестала быть беззащитной жертвой, готовой самостоятельно бросится в лапы зверя — прямиком на верную погибель. Бояться было нечего: всё, что могло причинить большую боль истерзанной душе должно было остаться позади — в прошлом, в том дне, когда поезд Москва–Санкт-Петербург отъехал от Восточного вокзала. В этом Третьякова убедила себя, пока пустым взглядом смотрела в толпу, а кое-кто позади неё внимательно созерцал горделивую осанку, тонкую шею и слегка покачивающийся в такт дыханию длинный хвост блестящих волос.       — Мария, ты всё-таки осталась? — Дмитрий — один из организаторов, у которого она просила разрешение закончить работу чуть раньше — подошёл со стороны и приобнял. — Стало лучше? Вроде уже не бледная.       — Да, стало, — тихо отвечала Мария, улыбаясь слабо и неестественно. — Но я ненадолго. Марк просил вернуться… зачем-то.       — Мучает бедную девушку, — он покачал головой и отдалился, собираясь уходить. — Поправляйся и завтра же возвращайся полной сил и энергии.       — Конечно, — Третьякова тихо усмехнулась, и Дмитрий оставил её одну, оставив на прощание лёгкий поцелуй в щёку. Тут же за спиной она услышала тяжёлый вздох и негромкое покашливание. Мария замерла, страшась обернуться, но переборола переживания, пересилила саму себя.       Лицом к лицу — впервые за долгие годы. Это ощущалось как нечто неправильное, невозможное. Разве должны были они встретиться вновь, если их ничто не ожидало впереди? Грязные мечты Марии разбили пять лет назад, высокомерно и необдуманно. Так чего ей ждать сейчас? Очередные всплески гордости и нарциссизма, не так ли? Пронзительный взгляд голубых вынуждал собирать пылинки былого в голове. Мария не помнила в точности все их встречи — лишь обрывками: фразы, действия, прикосновения, поцелуи. Именно эти моменты вспышкой пронеслись перед глазами. На мгновение она ощутила некогда знакомый восторг, уникальный и поглощавший целиком. Да, они определённо дарили друг другу успокоение, когда были вместе, построили необычайно великолепный мир, в котором одна упивалась искренней любовью и привязанностью, а другая неумением любить, таким удобным для неё.       Слёзы — вот, о чём Мария переживала. Думала, что первым же делом из глаз прыснут солёные капли, а после тело задрожит, словно в мольбе о необходимых касаниях. Но не было ничего, что могло бы указать на её нестабильность, на её привычку предаваться чувствам и воспоминаниям, на её слабость. Будто стоило ей встретиться с самым главным страхом, как всё, что прочными канатами связывало её с прошлым, вдруг оборвалось — бесследно исчезло, забрав с собой часть искалеченного, убитого. В висках пульсировало — незначимое напоминание о недуге. И это всё, что беспокоило Марию в ту самую секунду, когда Лаура приблизилась, сделав несколько вкрадчивых шагов, и улыбнулась, в привычной манере сжимая губы.       — Ты всё же справилась, — Лаура пробежалась глазами по каждому миллиметру её лица, негласно оценивая строгость и сдержанность. Лишь ненадолго задержалась взглядом на пылающих красным губах.       — Это оказалось нетрудно, — медленно отвечала Мария. Конечно, лгала, но что ещё ей оставалось? Третьякова хотела бы сказать очень многое, но молчала, надеялась, что Лаура заговорит сама обо всём, что было важно. Она хотела бы услышать просьбу о прощении за холодность, однажды принёсшую чувство ненужности, за шрамы, оставленные по неосмотрительности, по привычке, из-за эгоизма, за якобы вынужденную ссылку в Петербург, на самом деле не подарившую удовлетворения ни одной. Хотела бы услышать многое, чтобы не чувствовать более опустошённости и разочарования.       — К чему же такая щедрость именно сейчас? — в непонимании Мария свела брови, чуть склонив голову. Самодовольная ухмылка пропала с лица Лауры, и теперь Мария не могла различить её эмоции. Казалось, она видела их впервые. Не позволяя Третьяковой задать вопрос вслух, Лаура продолжила: — Ты правда думаешь, что я не заметила, как ты, будто ошпаренная, отлетела от лифта, когда увидела меня?       Мария замялась, не зная, что сказать в своё оправдание. Она оказалась разоблачённой, и лгать было всесторонне бессмысленно. Однако даже так Мария не смела виновато отводить взгляд. Больше не было смущения, чувство вины не разливалось по венам.       Она определённо изменилась.       — Просто… не думала, что встречу тебя ещё хотя бы раз в своей жизни, — Мария едва заметно покачала головой, смотря куда-то сквозь Лауру. Обида вулканом извергалась внутри, и следующие её слова сами сорвались с губ: — Ведь ты ясно дала понять, что этому никогда не бывать.       — Что ты хочешь этим сказать? — Лукина хмурилась — как раньше, когда Мария делала что-то не так, говорила несуразные вещи, действовала опрометчиво и необдуманно. И даже этот взгляд не мог повлиять на неё так, как надеялась Лаура.       — Я искренне верила, что важна тебе. Надеялась, что… чёрт, это уже неважно. Я здесь только потому, что Марк Анатольевич хотел этой встречи, а не затем, чтобы обсуждать какие-то глупые обиды. Прости, — Мария собиралась было отстраниться, чтобы найти среди гостей Марка и наконец покончить с цирком, однако же крепкая хватка на запястье заставила остаться на месте и многозначительно взглянуть из-под пушистых ресниц.       — Я хочу знать, — твёрдый голос, точно отдающий приказ, требующий безоговорочно подчиниться.       — Я прошу тебя, давай не будем копаться в грязном белье, ладно? Сотни раз я представляла эту встречу, думала, что выскажу тебе всё — от начала и до конца. Думала так, даже когда шла сюда. Но… сейчас, смотря на тебя, вижу, что это не имеет никакого смысла. Слишком многое утекло, — Мария выбралась из хвата и нежно сжала чужую ладонь, невесомо поглаживая большим пальцем тыльную сторону. — Мы обе стали другими. И мне давно стоило смириться со всем и отпустить тебя. Возможно, я готова к этому.       — Я была там, — словно прочитав мысли Марии, Лаура неожиданно заговорила о том, что более всего тревожило разум все годы. — Когда ты уезжала. Я стояла там и смотрела, как ты ждёшь. Никогда не видела тебя такой потерянной. Да, я не попрощалась с тобой… потому что… боялась, — Лаура переплела их пальцы и легко потянула её на себя, приближая и постепенно переходя на шёпот, чтобы сокровенное слышала только Мария. — Боялась, что, увидев меня, ты передумаешь. Или… передумаю я. И знаешь? Я не ошиблась. Разлука пошла тебе на пользу.       — Перестань, — Мария хмыкнула, зажмурив глаза, сдерживая подкатывающие слёзы. Она улыбнулась, хотя желание горько засмеяться рвалось из груди вместе с дрожащим сердцем.       — Может быть, ты со мной не согласишься. Но, поверь, мне виднее, — Лаура поджала губы и мягко улыбнулась — от былого высокомерия не осталось и крохотной частицы.       — Может быть, я хотела, чтобы кто-то из нас передумал?       — Тогда ты не стала бы той, кем являешься сейчас. Всё столь же прекрасной, но теперь уже сильной Марией. Тебя уважают, ценят по достоинству, так, как ты того заслуживаешь. Я не могла лишить тебя этого. Никогда бы себе не простила, потому что видела, как ты рвалась на работу. Ты хотела большего, чем простой вакансии визажиста в захудалом салоне, но отчего-то молчала. Не говорила мне. Зато посмотри, где ты сейчас?       — А если всё это не стоит и ломанного гроша, в сравнении с тобой? — Третьякова крепче сжала её руку, готовая сорваться в любой момент.       — Скажи мне, что тебе здесь не нравится, и я на коленях буду вымаливать прощения, — она сказала это так спокойно, что Мария задержала дыхание, утопая в сапфировой голубизне сложного рисунка чужой радужки.       Мария не могла этого сказать, как бы сильно ей того не хотелось.       — Вы уже встретились? Замечательно! — Марк Анатольевич появился действительно вовремя.       Мария осталась до конца показа. Она и Лаура сидели по обе стороны от Марка, и с каждым пересечением их глаз каждая обида, засевшая в лёгких и не позволяющая дышать полной грудью, поочерёдно сгорала, оставляя после себя лишь неприятно тлеющие угольки, которые вскоре рассыплются пеплом и больше никогда не напомнят о том, что когда-то вообще существовали.       Через пару часов, когда все покинут лофт, а коридоры опустеют, Мария пойдёт в сторону лифта в сопровождении Лауры. Они будут молчать, ни одна не уронит и короткого слова. В пустом лифте, Мария возьмёт её за руку, и та не будет возражать. Дотронется подушечками пальцев до лица, проведёт невидимую линию от щеки до подбородка и улыбнётся. Столкнётся лбами и на пару минут прикроет глаза, забываясь и наслаждаясь запахом, равномерным дыханием и теплом её кожи. Почувствует горячие губы на своих всего на несколько коротких мгновений — их будет достаточно. И тогда она точно услышит три невообразимо желанных слова, что останутся гравировкой на подкорке. И уже на улице, когда Лаура соберётся вызывать такси до отеля, Мария предложит ей поехать на её машине. Она согласится, и обе будут знать, что в отель Лауре не суждено вернуться до завтрашнего дня.