Развилка

Неделя. Сент-Джон отложил свой отъезд на неделю. Это были невыносимо мучительные семь дней, в течение которых он потерял так и не обретенную жену, а я — брата. Сент-Джон не избегал меня: он здоровался со мной подчеркнуто вежливо, подавал руку на прощание и не допустил в мою сторону не единого упрека. Его выдавал лишь взгляд, который раньше мог поддержать меня в минуту уныния, придать сил и утешить; теперь был полон какого-то неприятного сочувствия: такого, с каким наездник смотрит на сломавшего ногу коня прежде, чем выстрелить ему в голову, облегчая мучения. Я догадалась, что он жалел меня: неразумную девушку, отказавшуюся принять его предложение и тем самым ставящую окончательный и бесповоротный крест на своей жизни. Но эта жалость лишь ожесточала меня, заставляла гордо поднимать голову каждый раз, когда я проходила мимо него, всем своим видом заявляя, что согласия он от меня не дождется. В то же время, я отчетливо понимала, что в какой-то степени, пусть даже самой крошечной, Сент-Джон прав: каким будет мой дальнейший жизненный путь? Он казался мне беспросветным и бессмысленным, почти все, что было мне дорого в жизни, было потеряно без малейшей надежды на возвращение. Разумеется, я не могла жаловаться на свое настоящее положение, да и к тому же, меня окружали найденные сестры — милейшие и добрейшие из всех людей, которых я встречала. Но моя деятельная натура противилась такому положению дел, а потому каждый его такой жалостливый взгляд вводил меня во все большее и большее негодование. Какой же хитрец этот Сент-Джон, думалось мне, и мои брови непроизвольно хмурились, а пальцы сжимались в кулаки. Не пристало праведному христианину так искусно играть с чувствами других. Чуткость сестер, разумеется, позволила им заметить мое состояние. Однажды перед сном ко мне подошла Диана и тихонько шепнула: — Надеюсь, Сент-Джон не давит на тебя, Джейн? Я знаю, иногда он может быть уж слишком упорствовать, но лишь ради благой цели… — Он жестокий человек, — твердо сказала я, и я не собиралась отказываться от своих слов даже после того, как сестра переменилась в лице. — Благородный и мужественный, но при этом жестокий. Итак, я совершенно точно приняла решение, и если раньше я готова была согласиться на поездку при условии, что мне не придется выходить за Сент-Джона замуж, теперь я не отступлюсь, даже если он пойдет на попятную. С такими мыслями я встретила последний день его пребывания в нашем доме. С самого утра брат был еще более тих, чем обычно, отказывался от диалогов с сестрами и не смотрел более в мою сторону. А потом произошло то, чего я меньше всего ожидала. Сент-Джон ждал меня возле дверей моей спальни, бледный и решительный. Он схватил мою руку, которую я чуть было не выдернула от неожиданности, и жарко прошептал: — Поедем со мной, Джейн. Мы можем подождать с женитьбой, если хочешь… можем вообще от нее отказаться. Только, пожалуйста, поезжай со мной. Как странно: еще только минуту назад я была готова усмехнуться ему в лицо, сжечь все мосты разом, и вот сейчас я понимала, что больше не способна на это, ведь сам каменный, несокрушимый Сент-Джон Риверс сдался первым. Когда мы уже сидели в упряжке — упряжке, с которой должно было начаться наше совместное путешествие, я осмелилась спросить у него: — Скажи, ты ведь надеешься, что я рано или поздно стану твоей женой? — Непременно, — ответил он с легкой полуулыбкой, и в моем сердце снова всколыхнулась вражда. Тем временем, Сент-Джон окинул взглядом сестер, то и дело промокавших платками глаза, расправил плечи, и в каждой его черте отразилась та самая идея, что заставила его пуститься в этот путь. Он был так горд, самоотвержен и прекрасен в этот момент — настолько прекрасен, что я — пусть даже ненадолго — перестала жалеть о своем решении.