Развилка

Наш путь в Индию был долог, но вовсе не скучен. Впрочем, я едва ли смогла насладиться открывающимися вокруг нас видами: все мои мысли были заняты одним-единственным вопросом. Правильно ли я поступила? Что ж, должна признаться честно, я была весьма довольна тем, что вырвалась из привычного окружения. В моей прошлой жизни осталось не так уж много людей, по которым я буду скучать, к тому же, мы с сестрами обязались писать друг другу как можно более развернутые и подробные письма. Что касается того, чье имя я не решалась упоминать даже про себя — с ним, похоже, и правда все было кончено, и, как ни горько было осознавать это, моя гордость не позволяла мне посвятить остаток жизни оплакиванию потерянной любви. Все это время Сент-Джон почти не разговаривал со мной. Я чувствовала, что он не таил никакой обиды, скорее, наоборот, — он был благодарен. Где-то в глубине души ему не хотелось оставаться в одиночестве, хотя, несомненно, он все равно последовал бы в чужую страну в случае моего отказа. И все же он продолжал молчать, изредка роняя необходимые фразы. Он был весь погружен в атмосферу ожидания, и немудрено, ведь если для меня этот путь был лишь частью моей жизни — по крайней мере, мне очень хотелось на это надеяться — то для него он был финалом, окончанием всех его трудов, последним творением на земле. Я не смела тревожить его. Мы прижились на удивление быстро. В качестве нашей конечной остановки было выбрано небольшое поселение; жить мы остановились в самом что ни на есть неказистом плетеном шалаше. На следующий же день мы принялись за работу. С вполне характерным для него пылом Сент-Джон принялся изучать местный язык — ведь миссионеру, в первую очередь, необходимо как можно больше сократить дистанцию между ним и народом, к которому он обращается. Я тоже старалась не отставать и обнаружила, что дело продвигается довольно легко, так что вскоре это новое занятие поглотило меня с головой. Уже через несколько недель мы могли вполне сносно общаться с жителями, которые относились к нам доброжелательно, однако не без толики подозрительности. Все они были сплошь бедняки: усталые, несчастные люди, погрязшие в ежедневной рутине, и только их маленькие дети еще сохранили способность удивлять и радоваться, только они с непосредственным восторгом прибегали знакомиться к странным иноземцам. Сент-Джон довольно потирал руки: для него открылось непаханое поле работы. Сколько людей ждало, пока их наставят на путь истинный, покажут те границы сознания, о которых они даже не догадывались. Что ж, даже если они и не ждали этого, Сент-Джон был намерен применить все свои способности к внушению — а ими, честное слово, он обладал в достаточной мере — чтобы заставить их понять и принять новую веру. Его планы были без преуменьшения грандиозны. Мои собственные стремления были куда как скромнее. Я была всего лишь помощницей, стремящейся вырваться из стен поместья и повидать мир. Меня захватила будничная жизнь, ведь прежде, чем развивать бурную деятельность, нужно было обустроиться, поэтому большую часть времени я тратила на бытовые заботы, словно восстанавливая баланс между светской стороной моей жизни и духовной, которой занималась все предыдущие дни. А дел было немало, поскольку нам все же непросто было жить вдали от привычной цивилизации. Да и погода установилась не из приятных: нещадно палило солнце, а слабые порывы ветра не могли разогнать запревший воздух. Очень скоро моя кожа покрылась ожогами и царапинами, засыпала я с трудом, все тело ныло, а легкие явно противились духоте. И несмотря на это, я, как никогда раньше, чувствовала себя живой. Так проходили наши первые дни: неимоверно трудные, но в то же время еще ничем не омраченные.