Развилка

Письма от Мэри и Дианы в это богом забытое место доходили с огромной задержкой, а порой и не доходили вовсе, но я непременно отвечала на каждое. Девушки писали, что безмерно соскучились по мне и Сент-Джону, что ужасно волнуются о нашем благополучии и что с нашим отъездом время тянется для них слишком медленно. Здесь же, наоборот, время не шло, а летело, и, в конце концов, я перестала считать числа — до тех пор, пока Сент-Джон не сообщил мне, что мы находились тут уже семь месяцев. Семь месяцев моей жизни прошло, как одна неделя. Я не знала, удивляться мне или расстраиваться. А вот брат мой был вполне доволен тем, как продвигались наши дела: за это время он весьма преуспел в распространении своих идей. На мой взгляд, порой он проявлял излишнюю напористость, да и жители деревень отличались доверчивостью, но я не сказала ему и слова поперек, решив, что ему лучше знать. Я действительно не проявляла даже отдаленно похожего усердия, и Сент-Джон понял, что из меня не получится хороший проповедник, поэтому основная часть моей работы состояла в занятиях с детьми. К слову, с этого и начались наши противоречия. Но пока они не достигли нужной силы и не успели перейти в откровенные ссоры. Спустя еще какое-то время мы переехали в более крупный город: Сент-Джон расширял масштабы своей деятельности. Дом, в котором мы остановились, уже походил на привычное наше жилье, а значит, поубавилось и некоторых бытовых забот. К слову, именно в этом доме я обнаружила большое зеркало и впервые за все эти дни оглядела себя с ног до головы. Зрелище было неутешительное. Конечно, я никогда не питала иллюзий по поводу своей внешности, и многие часы, проведенные под жарким солнцем и иссушающим ветром, совершенно точно не добавили мне красоты. Я сплошь была покрыта царапинами, кожа сползала с меня клочьями, волосы безнадежно спутались, одежда была грязной. И это при том, что я, как могла, старалась быть чистоплотной. Неожиданно я испытала что-то похожее на стыд, причем стыд вполне определенный. Мне было неловко, что Сент-Джон, оказывается, все это время видел меня такой. Сам он, стоит отметить, выглядел гораздо опрятнее. Весь вечер я долго и тщательно умывалась, расчесывала волосы и переодевалась. Примеряя платок, я снова поймала себя на том, что думаю о Сент-Джоне, и немедленно отбросила ни в чем не повинную тряпку. С чего бы это мне прихорашиваться перед ним? Я никогда не замечала за собой подобного желания, граничащего с кокетством, и оно неимоверно раздосадовало меня. Я в очередной раз подумала о том, каким странным воздействием на меня обладал этот человек: праведник, добровольно тратящий так много сил на спасение человеческих душ, открывал во мне такие уголки характера, о которых я не подозревала и о которых не стала бы жалеть. Тем не менее, это зерно уже попало в мою душу и собиралось отныне прорастать. Сент-Джон никак не отреагировал на мои изменения. Скорее всего, они просто не показались ему важными. Но что-то явно беспокоило его, потому что в ту же ночь он не попрощался со мной перед сном своим обычным кивком головы, а одарил тяжелым, пронзительным взглядом и сказал довольно мрачно: — Я долго сдерживался, Джейн, я терпеливо ждал. Со следующего дня круг твоих обязанностей расширится: не заставляй меня думать, что я взял тебя с собой напрасно, особенно учитывая то одолжение. В ответ на это я смогла лишь кивнуть, но в моей душе полыхала ярость. Так вот как он называет отсутствие между нами уз брака — «одолжением», даже не «уступкой». Тема, казавшаяся запретной, вновь была затронута, и, честное слово, в тот момент мне казалось, что я ненавидела его.