Развилка

Как я уже говорила, время в этом месте двигалось с огромной скоростью. Порой целая неделя, полная забот, проходила, как один день. К моему неудовольствию, я поняла, что жизнь в Индии постепенно становилась рутинной, настолько же однообразной, как и та, от которой я в свое время отказалась. Мало что уже могло удивить, количество свежих впечатлений постепенно сошло на нет, и я ощутила легкое разочарование. В то же время, я отчетливо понимала, что должна была подготовиться к такому повороту: ведь Сент-Джон звал меня на трудную, кропотливую работу в полной уверенности, что она мне по плечу, и я не могла подвести его. И вот это странное чувство снова меня настигло. Почему-то мне казалось особенно важным, что я не могу подвести именно Сент-Джона, хотя я старалась вложить все силы в любое свое дело. Но Сент-Джон был недостижим, и сколько бы ты ни работал, тебя не покидало ощущение, что он успевает в два раза больше. Но иногда ко мне в голову приходили совершенно противоположные мысли. Раз уж я все равно не смогу сравняться с ним по упорству и одержимости, то есть ли у меня резон торчать здесь до скончания века? Но нет, я знала, что не могла, не имела права оставить его одного. Это означало бы предательство — перед ним и собой тоже. Чтобы как-то развлечь себя, а заодно и научиться чему-нибудь, я начала заводить разговоры с местными жителями. Некоторые из них уже немного понимали по-английски, я тренировала их язык, поэтому наши диалоги становились все длиннее и длиннее. Я расспрашивала о том, как им нравилась наша деятельность и подумала, что Сент-Джон не прогадал со своей отправной точкой: смиренные, уставшие и слегка наивные бедняки сначала побаивались нас, но очень скоро наши рассказы завлекли их. Едва ли они готовы были обратиться в новую веру немедленно, однако слова, неоднократно повторяемые Сент-Джоном, вскружили им головы, обещанные милосердие и справедливость манили. Сам же Сент-Джон казался им этаким спустившимся с небес сверхчеловеком, что немало посмешило меня и в то же время напомнило собственные ощущения: ведь на какую-то долю секунды мне и самой однажды показалось нечто подобное. Да уж, Сент-Джон непростой человек. Или не просто человек. Боже, вот я и запуталась окончательно. Тем неожиданнее мне было увидеть его однажды вечером, склонившегося над каким-то мальчуганом, который хныкал, разодрав коленку. Сент-Джон что-то говорил ему, ласково похлопывая по спине, и вскоре ребенок забыл о своем минутном горе и вприпрыжку убежал куда-то. Брат выпрямился, и я готова была поклясться, что он улыбался необыкновенно грустно и мягко, но я была так далеко от него, что не могла поручиться за то, что видела. Я подошла поближе, невольно улыбаясь тоже. Мы немного постояли рядом — как странно было просто вот так стоять, никуда не спеша, и смотреть на закат. Закаты здесь были совсем другие, но за столько времени они успели стать нам почти родными. — Так значит, я кажусь тебе каменным великаном? — спросил он как бы между прочим, и я даже не удивилась его внезапной проницательности. Сейчас Сент-Джон был по-настоящему родным, и если раньше, бывало, казалось, что, даже находясь от тебя на расстоянии вытянутой руки, он все равно был недосягаем, в этот миг он стал вдруг неожиданно близок. Поддаваясь этому чувству, я, словно желая убедиться, что он не иллюзия, протянула ладонь и прикоснулась к его груди. — Нет, больше не кажешься, — сказала я и поцеловала его, а, может быть, это он меня поцеловал: это было не настолько важно, чтобы запоминать.