Развилка

Казалось бы, тот случай должен был радикально изменить наши с Сент-Джоном отношения, но этого не произошло. Следующие дни проходили в точности так же, как и предыдущие. Иногда я вспоминала наш поцелуй, но он так и остался единственным. Но это вовсе не значило, что он был ошибочным, вовсе нет, — просто поцелуй с Сент-Джоном — нечто большее, чем простой ритуал, он недостоин того, чтобы повторять его в неподобающих обстоятельствах. Пусть же он останется редкостью, подобной тройной радуге на небе, думала я, и не жалела об этом решении. И вот случилось так, что этот момент необычайной близости действительно стал для нас последним. Нет, мы больше не ссорились с братом — наоборот, начали лучше понимать друг друга, хотя и продолжали общаться несколько отстраненно. Просто Сент-Джон заболел лихорадкой. О причинах мы могли только догадываться. Вероятнее всего, он подцепил ее во время своих небольших отъездов в соседние городишки, путь к которым нередко лежал через болота. Как бы несправедливо это ни звучало, Сент-Джон заслужил себе болезнь трудом. И, конечно, он продолжил свои занятия, невзирая на прогрессирующие симптомы, пока не свалился в забытьи. Мы оба восприняли эту новость стоически. Я — в первую очередь потому, что была настроена воинственно и уже собиралась искать врача, намереваясь сражаться за здоровье и жизнь своего брата. Но Сент-Джон не принял помощи. В ответ на мое предложение переехать, оставить временно все наши начинания и вплотную заняться лечением, он сказал «нет». Просто «нет», тяжелое и увесистое «нет», мгновенно склонившее чаши весов в его пользу. Это «нет» было таким холодным, таким окончательным, что мгновенно погасило мою решительность. Сама не понимаю, как я могла так быстро согласиться с его выбором, так быстро сдаться, но, вероятно, внутренняя сила Сент-Джона все еще была слишком велика и заставила меня подчиниться его последней воле. Кроме того, Сент-Джон просил меня не прекращать работу. Теперь мне приходилось выполнять и некоторые его обязанности, что, разумеется, не осталось незамеченным для местных жителей, которые не замедлили рассказать мне, как эта самая лихорадка не раз сводила в могилу крепких и здоровых людей. И вот тогда меня все-таки настиг страх. Пусть он был короткий, ошибочный и непрочный, но он все-таки заставил мои руки дрожать, а сердце — ожесточенно биться. Но я не позволила себе ронять слезы: Сент-Джону не понравилось бы это, да и за всю свою не самую простую жизнь я уже успела понять, что от них не становится легче, они лишь размягчают, а я должна была быть сильной. Что касается брата, он все еще умудрялся находить для себя занятия, и я не раз замечала, как он писал что-то, борясь с ознобом и головной болью. Я не мешала ему, я знала, что не имею права. Только иногда, ступая как можно тише, я приносила ему воды, или укрывала исхудавшие плечи одеялом, когда он задремывал, не выпуская пера из пальцев. Я могла только предположить, сколько еще дней ему осталось жить на этом свете, — впрочем, очевидно, что все эти дни можно было пересчитать, загибая пальцы на одной руке. С этим смириться я никак не могла, и в моей душе клокотали нерастраченные эмоции, кипели невысказанные слова, но какая-то невидимая преграда каждый раз останавливала меня, и я могла лишь бессильно наблюдать за тем, как на моих глазах добровольно сгорал этот странный, так до конца и не раскрытый, но при этом неоспоримо замечательный человек.