Развилка

Итак, Сент-Джон умирал, и это было так же неотвратимо, как раскат грома после сверкнувшей молнии. Сначала я противилась этому, потом приняла, ведь рано или поздно любая новость, пусть даже самая ужасная, принимается человеческим разумом ввиду своей неизбежности. Кроме того, я отчетливо понимала, что должна уважить желание брата. Это желание казалось мне противоестественным, о чем я не преминула сообщить ему, но он ответил мне на удивление спокойно: — Противоестественно жаждать смерти раньше времени. Это могло означать только одно: Сент-Джон полагал, что пришел нужный час, в который он сможет оставить, наконец, все свои земные дела. Что ж, возможно, мне не хватало какой-то одухотворенности, но я бы ни за что не согласилась вот так просто дожидаться, без борьбы и уловок, но Сент-Джон был другим, и он был полон смирения, какой-то мрачной решимости. Должно быть, перед смертью любой человек испытывает страх лишь потому, что не успел осуществить всех своих намерений, не смог воплотить задуманное, не встретил тех, кого хотел встретить, и не побывал там, где хотел бы побывать. Сент-Джон был абсолютно убежден в том, что выполнил свой долг, успешно завершил доверенную ему миссию, и больше ничего не связывало его с этим миром. Мне стало горько. Его и вправду ничто не держало, не так ли? Едва ли той искры, что будто вспыхнула между нами однажды, хватило бы, чтобы повернуть все вспять, а порой мне казалось, что Сент-Джон и вовсе не умеет любить — в привычном смысле, ведь, как божий посланник, он любил всех, а, как известно, любить всех — значит не любить никого. Да и мое отношение к нему менялось так часто, так резко, что я и сама уже не была уверена до конца в своих чувствах. Брат не подпускал меня к себе до самого последнего дня. Полагаю, большую роль в этом сыграла обычная человеческая гордость, из-за которой он не желал, чтобы кто-то наблюдал его быстрое угасание. Только однажды я нарушила этот запрет и крепко обняла его, не в силах больше сдерживаться. Он обнял меня в ответ ослабевшими руками. И тогда же сказал: — Я закончил свои дела здесь, Джейн, и ты помогла мне в этом, за что я благодарю тебя от всей души. Теперь ты вольна делать, что захочешь. И прежде, чем я смогла поблагодарить его, он добавил: — И все же хорошо, что мы не поженились: это лишь бы доставило тебе неприятности. Раз мы оба не связаны друг с другом обязательствами, попрощаемся же, как свободные люди. Несмотря на неподобающие обстоятельства, я не могла не улыбнуться: Сент-Джон оставался таким спокойным и практичным, несмотря на то, что смерть уже ступила на его порог. — Я рада, что согласилась поехать с тобой, — только и ответила я и ничуть при этом не соврала. Я просидела рядом с ним еще несколько часов, пока он не сделал свой последний вдох, и только потом позволила себе проронить слезу. Поцеловала его снова — на этот раз в холодеющий лоб — и принялась за письмо сестрам. До сих пор не знаю, откуда у меня взялись силы написать и отправить это жуткое послание, но это было сделано, а после я собрала все свои немногие вещи. Мне выпала незавидная судьба — каждый раз терять того, кто становился мне неизмеримо дорог. Но Сент-Джон был прав: я была свободна; моя жизнь все еще принадлежала мне, и я собиралась сделать все возможное, чтобы она принесла мне не только разочарования. Что касается поездки в Индию, ненадолго перевернувшей мою жизнь, — отныне я чувствовала себя взрослее, мудрее, опытнее, я словно выросла сама над собой, а значит, все эти дни не были потрачены зря.