Семь шагов к сердцу любимого царя

– Надобно стать ближе к нему. Быть тем человеком, которому он может доверять. А вот тут непонятно. Федя и так кравчий, куда ближе? Царь ему свою жизнь доверяет, слушает его мнение в государственных делах, разрешает становиться за спину... Полное доверие. А может... – Эй, Федька! Пошли хороводы водить! – в покои юноши вбежал радостный Вася Грязной, – Полный двор народу, девки румяные да парни щегольные, – Федя бы хотел, но всё равно мялся. Он ведь не решил ещё, как с Иваном Васильевичем, да и дела у него имеются, – Ну пошли! Как без тебя? – Васька задорно подмигнул. Ладно, так и быть, проветрит головку буйную зато, дела подождут. – Пошли!

***

Весело летом в слободе. Юноши и девицы хороводы водят на поляне, пляшут, да поют. А царь всея Руси играет с Бориской Годуновым в шахматы, пока с улицы это самое пение идёт. – Ну что, Бориска, хороши хороводы у нас в слободе? – Иван усмехнулся, ему самому нравилось наблюдать за весельем. Получше чем с боярами нерадивыми разборки вести. – Хороши, царь-батюшка, больно хороши... – Годунов увлечённый до этого процессом игры, вдруг поднял голову и взглянул прямо в глаза царю, – Только, где это видано, чтоб опричники царские да воеводы хороводы водили? – Борис «съел» его ферзя, пока государь в недоумении был. – А кто из них там? Неужто Малюта? – царь посмеялся. Ему теперь было интересно посмотреть на сие действо. Поэтому, позабыв про занятие своё, он не спеша подошёл к окну. – Как кто? – Годунов встал подле Ивана, – Афоня Вяземский, Васька Грязной да Федька Басманов, – и прямо на имени его кравчего, государь выхватил взглядом знакомую фигуру. Федя плясал так лихо, живее, чем на пирах. Его звонкое пение доходило до Ивана громче всех остальных. А красивые изгибы тела врезались в память. Федька подбежал к какой-то девице, склонился над ней. Засмущалась она, разрумянилась. А Федька потом, раз, сдёрнул ленту голубую с её венка, обвязал вокруг своей головы и скачет пуще прежнего. – Ай Федя, ай затейник! – Иван рассмеялся, а всё же глядел ласково.

***

Вечерело. Иоанн сидел за грамотами. Он намеренно перенес их сюда, чтобы пение задорное слушать. Только за делами сам не заметил, как оно спокойным сделалось. Государь положил перо, выпрямился на стуле, разогнул спину, да поглядел в окно. Все сидели под тремя берёзами – умаялись. Кто-то лежал, кто-то в обнимку, кто-то подпевал ласковому голосу Федюши. Он сидел в венке, всё с той же лентой, но уже в волосах. Пел так нежно и красиво, аки кружево, аки жемчуг. Да он и сам аки жемчуг. Иван откинулся на спинку стула и запрокинул голову, закрыв глаза. Всё представлял он образ юноши, его белое лицо, румяные щёки, глаза голубее ленты в вьющихся волосах, коими ветер играет. И тут в его голову вкралась мысль.

***

Федька только после бани сидел перед зеркальцем у себя в покоях. Он расчёсывал гребешком влажные волосы, хотел было лечь спать, как в дверь постучали. – Кто есть, входи, – со вздохом сказал кравчий. Больно не хотел он принимать гостей, умаялся за сей день. – Фёдор Алексеевич, – сердце юноши пропустило удар, это был царский постельничий, с чего бы ему кравчий понадобился? – Тебя царь-батюшка в опочивальню к себе зовёт, – от удивления Федя смог лишь кивнуть. Посидел немного в смятении, а потом спохватился да начал одеваться – негоже к государю в ночной рубахе идти. А с чего бы Иван его зовёт, на ночь глядя? Натворил он чего?

***

– Здрав буде, государь! – Иван Васильевич уже лежал в кровати. Федя подошёл к нему после уставшего «Проходи, Федюша». Ему стало ещё страшнее, – Чем могу угодить тебе, Иване? – юноша сел на колени подле государя, и, о Боже, зачем он так обратился к царю? А всё же Иван ничего не сказал, позволил ему, значит доверяет. Точно. Он совсем забыл. – Спой мне что-нибудь, Феденька, – юноша дар речи потерял от такой просьбы царя. А всё же не надобно Федьке в этот раз что-то менять, Иван Васильевич и без того его подпускает к себе. Вместо ответа юноша начал петь колыбельную. – Баю-баюшки-баю, Не ложися на краю Придёт серенький волчок, Тебя схватит за бочок, Тебя схватит за бочок И утащит во лесок, И утащит во лесок Под ракитовый кусток, Где волки воют, Детям спать не дают. А-а-а-а, а баю-баю-баю, а-а-а-а...

***

Федя не ведал, сколько времени прошло, он закончил, когда у самого уже глаза закрывались. Неужто у него наконец всё спокойно прошло? Юноша встал на ноги и собрался уже уходить, как в голове проскочила мысль. «А что если...? Нет, это слишком. Не можно». Он покачал головой, прогоняя окаянные думы прочь. Но на выходе из опочивальни опять в голове пронеслось «Ничего ведь не произойдет, Иван Васильевич точно уснул, да и крепко вроде. А Федя осторожным будет, – разные мысли перебивали друг друга, – Ну ладно, он же совсем не долго». Федя на самых носочках подошёл обратно к кровати царя, но с другой стороны. Замер, прислушиваясь к дыханию «Точно спит», – а у самого в животе бабочки. Кравчий осторожно опёрся руками на кровать, смотря всё время на спину Иоанна. «Так, теперь потихоньку...», – и тут раздался скрип, такой громкий в ночной тишине. У Феди сердце в пятки ушло. Замер. «Вроде всё хорошо», – и резко улёгся полностью. Юноша снова прислушался к ровному дыханию «Спит.Теперь чуть ближе... Хорошо. Это того стоило». Федя расслабился, ему так нравилось осознавать происходящее. Он лежит совсем рядом с Иваном, слышит его дыхание, ощущает тепло его тела. И даже может... «Почему нет?», – и осторожно, совершенно легко приобнял государя, касаясь, но держа руку на весу. – Федька, ты что делаешь? – он умер внутри.

***

Добежав до своих покоев, кравчий сел на кровать и расплакался. «Как срамно, это ужасно! И как он теперь в глаза Ивану Васильевичу смотреть будет?!». Перед взором вновь и вновь проплывали события. Он смутно помнит, как быстро вскочил и выбежал, тараторя слова извинения. Но вдруг, осознав кое-что, он резко прекратил плакать. – А спал ли государь, пока я рядом лежал?