Семь шагов к сердцу любимого царя

– Когда появилось доверие, он будет более сговорчив, и здесь главное не упустить момент. Не можно пропускать мимо ушей откровений, всё нужно внимать и проявить должное уважение. На утро следующего дня, то был день субботний, Федя проснулся не с первым петухом, но и до полудня не почивал. Голова болела, очи его ясные опухли, а воспоминания неприятно сжимали влюбленное сердце в тисках. Право говорят, утро вечера мудрее, сейчас всё произошедшее казалось не таким уж ужасным. Однако встретиться с государем лицом к лицу юноша не был готов. Федя умывался с берёзовыми листьями, прихорашивался, как обычно, это делал, но все движения были ломаными, он был будто не здесь. От каждого воспоминания хотелось убежать и одновременно попасть в тот сладкий момент уединения. Ах, как он жалок! Федька ругал себя и был готов бить стены, но не можно. Надо держать себя. Как бы кравчий не пытался забыться, дума не думалась, да кусок в горло не лез. Ещё и Васька со своими советами, будь он неладен! Узнай о нём больше. Тут ведь нужно говорить с Иваном Васильевичем, а это делать ой как не хочется! Но не может Федя отступить сейчас, только ведь налаживается всё... Нужно как-то исхитриться.

***

Да, Феде стыдно, но по другому никак. Он стоял около четверти часа у двери в царскую опочивальню. Сначала минут десять было ели слышно бормотание, верно молился. Затем тишина. Кравчий в сотый раз задавался вопросом, какой бес его попутал, как на плечо легла ладонь чужая. И голос на ухо: – Чего удумал, Басманов? – Федька отскочил словно кипятком обдали. – Васька, ты вконец сдурел?! – то ли утвердил, то ли спросить шёпотом юноша. Мгновенно переведя дух ответил, – Я узнаю о нём больше, ты ведь сам говорил, – хотел Федя прикинуться дурачком, да не вышло. – Не так же, Федя, – не успел кравчий ничего сообразить, Вася постучал в дверь, а открыв её, впихнул внутрь своего товарища. Федя стоял ни жив ни мертв, всё ещё не осознавая, что он тут делает. Государь сидел за грамотами, что объясняло тишину. Иван поднял голову на Федьку, когда тот слишком долго молчал. – Иван Васильевич, я... – кравчий слишком поздно понял, что не откланялся по-должному. Но остановить болтливый язык сложно, – Я хотел спросить, – ну же, Федя, думай, – Предпочел бы ты кириллицу церковному языку? – ну не так же, какой стыд! Сейчас он выставил самого себя глупцом! Иоанн хотел было что-то ответить, но Федя протараторил, – Прости, царь-батюшка, бес попутал. Я пойду, – и он быстро вскочил за дверь, как сделал это вчера, что вновь напомнило о неприятных событиях. Да что же это делается?

***

Это самый ужасный, грешной, срамной и просто глупый поступок, что Федя совершал. Он не знал, что им повелевает, влюблённое глупое сердце, али черти. Он заливается румянцем и всё же крадётся аки кошка. Он совершает ошибку, которая возможно будет стоить ему жизни, и полностью это осознаёт. В царской опочивальне, как Федя и рассчитывал, ни души. Он подошёл к богатому сундуку, который уж точно старше Феди, а возможно и Ивана Васильевича. Царь его редко открывал, что было не мудрено. Этот сундук не был большим, поэтому там лежала зимняя шуба его покойной жены, да и только. Ворошить душевные раны Иван не любил, поэтому не думал лишний раз о сундуке. В котором Федя хочет затаиться. При всём уважении к Анастасии, Федя лёг на её одежды, осторожно как только мог. Он думал выглядывать из приоткрытого сундука. А когда царь уйдёт в баньку, спешно уберётся отсюда. Он сам не знает себе оправдание и тем более не смог бы объясниться перед царем.

***

Царя не было долго. Хотя трапеза после субботней службы должна быть постной и менее праздной, соответственно короче, чем обычные.Но уже солнце зашло. Царь вошёл совершенно неожиданно вместе с постельничим, уже в ночной рубахе. Как так? Он уже был в бане? Но Федя не мог прогадать. А какое уже дело? Видать он до завтрашнего дня не выберется отсюда. Иван Васильевич был хмурым, отругал постельничего за то, что тот его донимает и прогнал. А после упал на колени перед иконами. Сейчас Федька понял, во что влип. Он ведь кравчий, доверенное лицо, приближенный, ещё и опричник. Как он опустился до такого? Молитвы Иоанна он не мог слушать – это было слишком личное. Но в один момент шёпот его стих, и царь зарыдал без слёз. Он больше не молился. Феде было гадко от себя, но горько наблюдать страдания суженого. Сердце билось пташкой и разрывалось на части. Как же ему было больно. Пусть, пусть его выгонят, проклянут, казнят, но такую пытку терпеть невозможно. Юноша осторожно, без лишнего шума вылез из сундука и медленно подошёл к государю. Так же осторожно и медленно он опустился подле Ивана на колени, а после взял его руку в свои. Федя был готов к пощёчине, но царь ничего не сделал. Наверное не понял, что Федя тут всё время был. – Государь, месяц мой ясный, что тебя тревожит? – в другое время царь бы не позволил так себя назвать, но это происходит сейчас, и пока можно. Иван несильно приобнял юношу и тихо, совсем несвойственно царю начал рассказывать про бесов ночных, совесть в облике душ убитых, о том как ему страшно. А Федя лишь прижимался к боку Иоанна, держал его руку в своих и слушал. Ему самому хотелось рыдать от услышанного и шептать, что всё будет хорошо, и у него есть он, верный кравчий. Но Федя мог позволить себе лишь безмолвно слушать внимая. Несмотря на всё плохое, этот момент он сбережёт у себя под сердцем.

***

– А знаешь, – кравчий замер подле царского ложа, пока Иван укладывался, – Ты пахнешь прямо как она, – не было надобности уточнять, о ком говорит государь. Федя лишь слабо улыбнулся. Это ведь было сказано ему, он должен радоваться. Но в чём толк этого счастья, ежели шуба до сих пор хранит в себе запах заморских духов. Нет, не ему эти слова, не заслужил. Но на выходе Федька услышал, – Она тоже умывалась берёзовыми листьями.