Good Old-Fashioned Lover Man

Чонгук приходит в себя, когда солнечный зайчик от зеркала приземляется прямо на его левое веко. Он помнит, что собирался в магазин ещё рано утром, когда небо было затянуто тучами, а с неба моросил первый осенний дождь. Он ворочается в куче одежды. Не своей, между прочим. Она пахнет стиральным порошком и бергамотом, а потная футболка, которую он в порыве достал из корзины с грязным бельём, умостилась прямо перед его носом. И, о боже, Чонгук знает, что это всё значит. Он быстро приводит себя в порядок — даже губы гигиеничкой не забывает намазать — а потом чуть ли не бежит до аптеки. Зато обратно плетётся, останавливаясь у каждой скамьи. Так как он не знает, чего ожидать. Не знает, сколько полосок хочет увидеть на тесте. Поэтому, когда на тонком куске специальной бумаги проявляются две перекрещенных голубых чёрточки, он плачет и смеётся одновременно, прижимая ладонь к губам. Он вспоминает свои эмоции от первой беременности. Как он испугался, когда узнал о положительном результате. Как сначала думал скрывать до последнего, но в итоге ошарашил отца детей по смс в течение следующего часа. Несколько огромных сообщений настрочил — полных паники и неуверенности. Зря, как оказалось — он был укутан теплом и заботой, пока мучился с токсикозом. Когда живот стал слишком большим, ему помогали с завязыванием шнурков и тяжёлой учебной сумкой — Чонгук тогда доучивался на последнем курсе. Надо отдать тому альфе должное — он не бросил Чонгука во время беременности, даже помогал первое время. Но Чонгук не хочет, чтобы с Тэхёном было так же. Он не хочет помощи, он хочет полноценного участия. Это же их общий ребёнок. Чонгук кладёт руку на низ живота, так и продолжая сидеть на крышке унитаза. Там, глубоко внутри него, всего лишь сгусток клеточек, едва начавшая формироваться жизнь. Но он уже любит её всем своим сердцем. Кроха, жемчужинка, махонькая, но драгоценность. Самое странное — Чонгуку сейчас не страшно. У него есть все возможности закатить истерику — близнецы в детском саду, Тэхён на работе. Он никому не помешает, если начнёт брыкать воздух и разбрасывать вещи. Но не хочется, почему-то. Хочется только заварить какао и вернуться в гнездо, что Чонгук и делает, получше подтыкая под поясницу многочисленные вязаные свитера альфы. Его альфы. И почему он так удивился? Это ведь вполне ожидаемо, учитывая их нынешние отношения. Чонгук даже может прикинуть срок. Уже довольно внушительный — месяца два — как раз с его последней течки. Он разминает затёкшую руку, когда из кармана выпадает что-то маленькое и яркое. Пинеточки. Совсем новые, крошечные, мягонькие, жёлтые ботиночки. Каждый не длиннее его мизинца. Зачем он их купил? Будто в тумане потянулся, как заворожённый. Кинул в корзину вместе с тестами, а потом вытащил из пакета и сунул в карман. Он крепко сжимает их в ладони, обнимая заодно плюшевого динозаврика Дону, который остался в кровати со вчерашнего вечера — пора отучать близнецов ночевать с ними, у Тэхёна болит спина от тяжести вечно спящего на нём Юнхо — и закрывает глаза, окутанный убаюкивающими запахами своих родных.

***

Он просыпается лишь от шума со стороны прихожей. Тэхён старается говорить негромко — видимо, уже понял, что Чонгук уснул — но дети продолжают радостно тарахтеть. Тише обычного, а, значит, Ким попросил их позаботиться о папочкином сне. Но Чонгук уже бодрствует, стоя в проходе и стараясь не тереть заспанные глаза. Он не издаёт ни звука, подглядывая из-за угла, как нашкодивший подросток, пока Тэхён снимает с близнецов перчатки и куртки. Дону хватает его за капюшон, пока он на корточках разбирается с замком на молнии Юнхо. — Маленький, не надо прыгать сзади на людей. Ты можешь их напугать или задушить. На Чонгука устремляются три пары блестящих глаз-пуговиц. И пока малыши, так и не разувшись, оставляя на чистом полу следы от уличной слякоти, бегут к нему, Тэхён только улыбается, искрясь. Это заставляет жар невольно прилить к щекам. Он всегда так смотрит… Будто впервые. Будто Чонгук — самое прекрасное, что он видел в своей жизни. И это настолько же приятно, насколько и смущает. — Покажем папе, чему мы научились сегодня? Двое из ларца садятся на детские табуретки и завязывают шнурки бантиком. Потом тянут за концы и стаскивают с себя обувь, бросая её и порывом ветра уносясь в сторону ванной. Хорошо, руки моют уже без напоминания. Но обувь всё ещё не ставят ровно. Это приходится делать Тэхёну. Всё ещё широко улыбающемуся и тянущемуся за приветственными объятиями. Он всегда лучится радостью, когда приходит домой. С работы ли, с пробежки или с посиделок с друзьями, каким бы уставшим ни был — всегда находит немного тепла для Чонгука и детей. Но в его взгляде проскальзывает тревога, когда Чонгук вновь добавляет себе сахар в чай. — Может, хватит? Ты же обычно две ложки кладёшь. Он чувствует себя цыплёнком, мигом встрепенувшимся после сна. Сам и не заметил, сколько сладкого вбухнул в кружку — приходится выливать. Он старается держать себя в руках, но всё равно ведёт себя отстранённо. Потому что все мысли крутятся вокруг одной основной — как рассказать Тэхёну? Тот начинает беспокоиться ещё сильнее, как только заходит в спальню, чтобы переодеться. — Ты давно не гнездился. Что-то случилось? — взгляд его встревоженный, а голос низкий и тихий. Чонгук мнётся. Пощипывает себя за кожу скул — привычка ещё с детства — а потом, всё ещё находясь в прострации, протягивает Киму пинеточки. Он думал, что был готов к любой реакции, но всё равно не ожидал того, что выкинет Тэхён — он запрыгал на месте, наверняка тревожа соседей, а потом набросился с объятиями.

***

— Может, тогда, купим близнецам уже двухъярусную кровать, которую они так выпрашивают? Ким погружается в мечты о светлом будущем, как и всегда, когда узнаёт хорошую новость. Чонгук выслушивает болтовню в свою макушку уже минут двадцать, не меньше, но он от неё никогда не устанет. С альфой ему уютно и безопасно, и как бы сильно он не не любил заглядывать вперёд, ему приятно планировать что-то вместе. Особенно, когда это что-то касается их небольшой дружной компании. Банды — так Тэхён их называет. — Сделаем небольшой ремонт, переделаем мой кабинет во вторую детскую. Как ты на это смотришь? — Тэхён гладит его по спине, немного покачиваясь из стороны в сторону. — Или лучше переехать в квартиру побольше? Они не могут сейчас себе этого позволить. Не тогда, когда только-только погасили кредит за нынешнее жильё. — В большой квартире мы будем дальше друг от друга. — Чонгук бодается лбом в тёплую, едва колючую щёку. — Я понял. — Тэхён смеётся. Но сразу же вздыхает, медленно опускаясь на колени и целуя Чонгука в плоский живот. — Я обещаю вам, что сделаю всё возможное для счастливого будущего. — Мы и так счастливы. Больше всех на свете. Чонгуку не нравится внезапный холод, охватывающий ладонь, когда Тэхён отстраняется, и приходится выпустить пальцы из его волос. А потом он, продолжая стоять на коленях, лезет в карман и достаёт из него что-то аккуратное и красное. Конфету. — У меня нет кольца, нет приданого и нет замка, в который я мог бы тебя забрать. Всё, что у меня есть — это бесконечная любовь к тебе и нашим детям и желание всегда быть рядом. И я рискну спросить прямо сейчас, посреди спальни с одной перегоревшей лампочкой: ты выйдешь за меня, Чон Чонгук? Вместо ответа Чонгук разворачивает фантик, кладёт конфету в рот, опускаясь рядом с Кимом, и разделяет карамель на двоих, перекатывая меж языков. До тех пор, пока их не прерывает шум и копошение из-за двери. — Папа, папочка, мы нарисовали! Дону и Юнхо вбегают наперегонки, едва не снося по пути неприкаянный цветочный горшок. Чонгук смотрит на то, как Тэхён подсаживает двоих уже достаточно тяжёлых малышей к себе на колени, как один из них оттягивает его ухо, а другой показывает разрисованный лист. На нём восковыми мелками, немного угловато, но очень красочно нарисованы пять человечков — два больших, два поменьше и один совсем крохотный. И крупным детским почерком подписано: семья.