Расчленение.

— Привет, — навис над Дженсеном самый известный парень планеты. Простая одежда не выдавала обладателя самого нехилого состояния на планете Земля. Про другие планеты Дженсен знать не хотел, пусть хоть что-то останется для писателей-фантастов. Антиутопии у них и так отобрали, за ненадобностью. — Привет, — хрипло выдал Дженсен, понимая, что операция скорее всего не удалась. Или галлюцинации это побочный эффект от тех самых лекарств, в чём хорошего тоже мало. Потому что эти самые лекарства ему придется принимать до старости, ну или до того момента, пока есть деньги. До конца жизни, вот как. В попытке выжить в кабале, выплачивая долг волкам, он попал в самое жесткое рабство из всех возможных. — Я Джаред, — учтиво представился парень, явно полагая, что Дженсен его не знал. — Я вроде как в курсе, как и остальные пять миллиардов людей. Напротив койки стояло кресло неприлично белого цвета. Словно его купили секунду назад или же до этого хранили в целлофане. Это чертово кресло так контрастировало с тем серым пластиковым дерьмом из прошлого Дженсена, что стало тошно. Это чертово кресло кричало что ничего в жизни, в выживании Дженсена не изменилось. Удалось только немного отряхнуть пёрышки. Вот и все. — Мог бы ради приличия ответить нормально, а не язвить, — Джаред сел рядом и недовольно посмотрел на Дженсена. Ему так хотелось поговорить хоть с кем-то отличным от постоянно окружающих его людей, но все всегда не доходили даже до второй фазы, — я тебе жизнь спас. — Ты её каждому третьему спасаешь. Все благодарить ходят? — Многие пишут письма, — задумавшись, ответил Джаред. Вроде бы пишут, пару раз ему точно вручали странные открытки с пожеланиями и благодарностями. Хотелось добавить что и писем-то особо нет, он пару раз слышал про мешки дьявольской корреспонденции, но до него ничего не доходило. Наверное, не хотели чтобы он возгордился. Джаред даже и в голову не приходило что эти самые мешки писем были полны мольбы. На адрес НьюЛайф писали только отчаявшиеся, находящиеся на волосок от смерти люди. Но их надежды только растапливали камины в загородном доме главы пиар-отдела. — И тебе как будто легче становится? — Они хотя бы благодарны, — пожал плечами Джаред. Отчего ему должно становиться легче он так и не понял. — Я тоже благодарен, — нехотя сказал Дженсен. — Так-то лучше, — ответил Джаред и развалился на кресле. Неловкая для Дженсена пауза затянулась. А парню рядом казалось абсолютно всё равно: он с интересом рассматривал серую, изрезанную полосами от жалюзи, действительность. — А ты что здесь делаешь? — Мне разрешили тебя навестить, — оживился Джаред, обрадовавшись продолжению диалога. Его навыки общения до сих пор оставляли желать лучшего, но тренироваться никогда не поздно. — В смысле, разрешили? — Ну, обычно я не выхожу из своего блока, но иногда для меня делают исключения, как сейчас, — счастливо улыбнулся Джаред. Ему нравилось здесь, в этой палате окна выходили не на стены соседнего корпуса, а на улицу, и можно было наблюдать за жизнью снаружи. И кресло. Ему определенно нравилось это слегка потрепанное кресло. — То есть как это? Ты не можешь выйти без разрешения? — Я никогда не был на улице, — просто ответил Джаред, но заметив, что ему не верили, тут же добавил, — в сознательной жизни. Ребёнком, может быть, вероятнее всего — да, но сейчас мне нельзя. Там опасно. Поэтому я туда раньше и не просился особо, — решил отдельно пояснить Джаред. На удивление, оказалось что его уровень коммуникабельности гораздо выше чем у собеседника. Очень приятно и так же непонятно, наверное Дженсен ему не поможет стать социальней. — В смысле опасно? К тебе же наверное прицепили бы всю королевскую рать. Отшутившись, Эклз судорожно пытался вспомнить все эти конференции, пресс релизы и вечеринки. Лицо Джареда на них присутствовало всегда. Чаще всего сотни лиц, на плакатах, кружках, футболках и, прости господи, трусах. Но никогда живьем. Сотрудники всегда списывали это на его занятость, буржуазный образ неприлично безоблачной жизни, и на то, что их статус слишком низкий, чтобы приблизиться к человеку, искусственно возведенному в ранг полубога. — У нас президент. Ты, наверное, ещё не совсем отошёл от наркоза, — прищурившись ответил Джаред, выводя Дженсена из раздумий. — Это было просто крылатое выражение. — М? — Джаред вскользь проверил цифры на мониторах, незаметно ища причину такой несвязной речи. — Ну, так говорят, «всю королевскую рать». Это не по-настоящему. В переносном смысле. — А почему не сказать прямо? — Не знаю. Прямо это слишком неинтересно, — задумался Дженсен. Его и раньше не особо увлекали витиевато написанные книги, сейчас и говорить не о чем. Но прожив все детство и пубертат у консервативных родителей невозможно отучиться въевшемуся в подкорку литературному сарказму. — Расскажи про города, — неожиданно сменил тему слишком загадочный для этой простоты парень. — Про этот? — Все же знают, где живёт тот самый Падалеки, — грустно сказал Джаред, рассматривая чёрную точку на полу. Он никогда ещё не видел такого грязного помещения, тут даже умудрилась скопиться пыль. — Все думают, что ты в Вашингтоне, а не в большом яблоке, — Дженсен опять вспомнил те самые ежегодные президентские приемы. На одном из которых он и узнал, что преклонение перед Падалеки может быть напечатано даже на комплекте нижнего белья. — Опять свои крыластые выражения. — Крылатые, — на автомате поправил его Эклз, — но нет, это просто второе название города. Так же как Лос-Анджелес называют городом ангелов. — Я не такой тупой, чтобы не знать, что ангелов не существует, — сказал Джаред, очень сильно сомневаясь. Солнце как раз начало всходить и оно осветило Дженсена, превращая того в какое-то неземное существо. — Да я не о твоих умственных способностях вообще. — А ты был в Лос-Анджелесе? — Да, но не на холмах, — там ему побывать до болезни не удалось, а потом… Где-то с год назад Голливуд практически обанкротился. Остались только две несокрушимые студии, устроившие практически монополию. Но и они следовали букве основанных на толерантности законов, что превратило оплот парящей и свободной мысли в конвейер по производству агитационного кино. Актеры и режиссеры постепенно съезжали из многочисленных дорогих вилл, так как даже на содержание уходили баснословные деньги. Это транслируемое по региональному телевидению зрелище удручало едва ли не более, чем вечно неестественно улыбающиеся с плакатов врачи. Новая Жизнь как на есть. И только европейское кино, ненавидящее всех вокруг, продолжало поддерживать марку. — А там что? — Ну знаешь гигантские буквы Голливуд, аллея звёзд, прочая фанатская ерунда. — Я слышал об этом, — между тем мечтательно улыбнулся Джаред. — И очень много отдал бы за то, чтобы там побывать. — Говорят, что все звёзды заляпаны жвачкой, и на них плюют, — решил сбавить его обороты Дженсен. Это же практически нереально встретить мечтателя такого масштаба в это время. Все крутилось вокруг только одной проблемы, как бы не попасть в мясорубку НьюЛайф. Пропаганда в новостях, кино, бесконечные митинги и шествия, парады, снова новости. Этот водоворот засасывал всех на своем пути. Всех, кроме одного парня, сидящего напротив. — Тогда я бы тоже плюнул, — уверенно заявил Падалеки. Для пущей убедительности он даже пару раз мотнул головой в знак согласия. — Как-то не сомневаюсь. Дженсен решил не говорить что с помощью толстенного кошелька Корпорации и звезда имени Джареда выбита на мостовой, но по нелепому стечению обстоятельств она находилась прямо напротив аптеки, где продавали опиоиды для тихого ухода из жизни неизлечимо больных. И каждый вышедший оттуда считал своим долгом чести плюнуть на ту самую звезду. Потом бульвар Сансет в этом месте даже перестали убирать, так как сияющая надпись Падалеки привлекала взгляды прохожих еще больше. — Я правда очень хочу. Знаешь, чтобы просто посмотреть. Я могу даже ничего не трогать! — резко переключился Джаред, но, сбавив тон добавил, — мне редко когда можно трогать. — Это что ещё за фигня? Что-то в фразе Падалеки заставило Дженсена вздрогнуть. Это страх? — Где? — Почему тебе ничего нельзя трогать? — он решился задать этот вопрос, но ответ слышать не хотел. В его голове начинало вырисовываться какое-то смутное представление о жизни всенародного спасителя и оно слишком сильно разнилось с тем, чем пичкают общественность. Мы все так безрассудно привыкли винить в наших бедах конкретного человека, что иное положение вещей могло конкретно так выбить из колеи. — Так говорят врачи. Им виднее. — Ты же не больной какой-нибудь, — возразил Эклз. — Но я же не нормальный. «Я ненормальный» подумал Джаред, но решил что в начале дружбы такими фразами не бросаются и сознательно сделал паузу между словами. Быть особенным давалось ему крайне тяжело. Детства он особо не помнил, только отрывки, и почти всегда с иголкой в вене или позвоночнике. А в сознательном возрасте, если он может позволить определить себя как сознательного, в каждый отдельно взятый миг, хотелось стать обычным и есть обычный фаст фуд пока не затошнит. — Вполне себе нормальный. Ну, с косяком родился. Но с кем не бывает? — С остальными пятью миллиардами? Дженсен усмехнулся и похлопал Джареда по руке, понимая что парень возможно только что открыл в себе чувство юмора. Но Джаред отшатнулся и тут же достал из заднего кармана больничных штанов антибактериальный спрей. — Эй, ты чего? — Дженсен смотрел на его истерику и не мог понять, что происходило. — Говорю же, трогать — нельзя! — И людей тоже? — Особенно людей, — Джаред говорил так, будто озвучивал всем известные истины. — Да меня тут так продезинфицировали, что все микробы просто скатываются с тела! — Опять ты свои крылатые фразы? — Это метафора. — Одна хуйня, — отмахнулся недовольный Джаред. После протирки рук гелем он достал еще специальные салфетки. — Эй, а матом, значит, ты ругаться умеешь? — У меня есть Чад, он что-то вроде моего гида по сленгу и всяким штукам. — Подожди, — не понял его Дженсен, — а почему тогда ты меня не сильно понимаешь? — Потому что ты странно разговариваешь. Микробы скатываются, королева в Нью-Йорке, — это странно. Материться — нормально, — опять принялся объяснять Джаред, про себя отмечая что показатели на мониторах все так же стабильны, значит все-таки переборщили с капельницей. — Ты сам себя слышишь? — Очень отчётливо. Но мне пора. Джаред усердно засобирался. Ему ничего в этой палате не принадлежало, но сделать вид стоило, поэтому он протер кресло использованной салфеткой, которую до этого мял в руке. Он решил свалить только на время, потом конечно стоило вернуться и проверить виновата ли во всем капельница или же все критично плохо и Дженсена часто роняли в детстве. Головой. Об каменный пол. — Не пора тебе, — возразил Дженсен, наблюдая как Падалеки мечется в поисках мусорки для бедной салфетки. — Ты не знаешь. — Было бы пора — за тобой бы пришёл кто-нибудь. — Сейчас придут. Точно придут. Раньше Джареда вообще не оставляли одного, но в последнее время он чувствовал что контроль над ним все меньше и меньше. И не ясно с чем это связано. Падалеки упорно верил что он таки сумел доказать свою состоятельность как личность. — Если не вызовешь — не придут, — Дженсен заметил что Джаред на секунду затушевался. — Почему не вызову? — Давай ещё поговорим. — Ты не хочешь. — Я хочу! — признаться, болтать гораздо веселее, чем лежать на больничной койке и считать, сколько оборотов в минуту делают лопасти вокруг лампы. Да и шанс поговорить с местным чудом света тоже не всегда выпадает. Дженсен и представить себе не мог что у него разовьётся страх больничного одиночества, только не после всего, через что пришлось пройти. — Но не совсем понимаю тебя, твоей жизни, как правильно говорить. — У меня без вариантов, — пожал плечами Джаред. Но то, что кто-то хочет понять его уклад жизни очень воодушевляло. — Варианты всегда есть. — Ну да, просто сбегу, чтобы посмотреть мюзикл на Бродвее. Ага. Очень смешно. Смирившись с судьбой салфетки, Джаред просто положил ее на реанимационный монитор и плюхнулся обратно в кресло. — А давай сбежим? Дженсен сам не понял как эта фраза сорвалась с его губ. Он в большей степени шутил, чем серьезно предлагал парню шанс на зыбкую свободу. Но та надежда, которая проскочила в его взгляде, дала повод полагать что он предложение рассмотрит всерьез. — Ты с кровати не встанешь, — спустя мгновение ответил Джаред и улыбнулся. Если бы Эклз знал, какие мысли скрываются за этой ухмылкой, он бы никогда не сказал то, что произнес секундой позже: — Когда встану. — Когда сможешь пройти до моего крыла — тогда, может быть, поговорим. — От чего это зависит? — От тебя, — уверенно ответил Джаред, решительно ставя точку в этом диалоге.