Расчленение.

Уиллетс-Поинт ждал их с распростёртыми объятьями. Он любил своих блудных сынов и никогда не мог им ни в чём отказать. Наполненный отверженными, заживо гниющими людьми, район стал пристанищем для нуждающихся, не спрашивая и не требуя ничего взамен. Но не стоило забывать, что это всё ещё Нью Йорк. Дженсен не выбрасывал эту мысль из головы ни на минуту, не поддаваясь эйфории Джареда, уже практически сошедшего с ума от свежего воздуха, грязных стен и людей, которых он не знал, и скорее всего никогда не узнает. Джаред гипнотически танцевал на пустынном проспекте, не сводя глаз с Дженсена, который всё ещё дрожал от страха и понимания того, что все мосты к его прежней жизни сожжены, а вместо рек теперь потоки лавы. — Мы свободны, — неверяще прошептал Джаред, словно боялся спугнуть свободу своим голосом. — Смеёшься? Мы почти трупы, — сказал Дженсен, и его голос не дрогнул, хотя на самом деле если Джареду в худшем случае грозила взбучка, то Дженсен, с какой стороны не посмотри, всё равно обречён. Он зависим, физически зависим от НьюЛайф, и если они не убьют его напрямую, то он всё равно из-за них сгниёт заживо, как и эти ходячие трупы. Оставалось надеяться только на то, что он сумеет вытащить Джареда из этой передряги. Что сможет дать ему новую жизнь, пусть и жизнь отшельника, но свободного. — Мы выбрались с Манхэттена, так что у нас всё впереди, — улыбнулся Джаред. Он всегда улыбался в ответ. Эта его идиотская привычка сначала дико раздражала Дженсена, ведь поводов для радости даже у Надежды Всей Планеты было критически мало. А потом до него дошло что это все огромный водоворот самоубеждения, который помогал парню не сойти с ума. Им нужно было отсидеться. На Манхэттене ввели комендантский час, а по всем улицам агломерации Нью-Йорк расставили патрули. Сначала хотели подключить и собак, о чем орали хаотично навешанные мегафоны. Но уже спустя пару часов после начала операции стало ясно, что из этой затеи абсолютно ничего не выйдет. Собаки реагировали на каждого двадцатого жителя мегаполиса, и вроде бы это можно было пережить, да и НьюЛайф никогда не рассчитывал риски, всегда считая, что цель оправдывает средства, но когда одна из овчарок накинулась на одного из ведущих инженеров, собак решили отозвать. — Мы не за границей города. А нам её ни за что не пересечь, пока не отменят комендантский час. А его не собираются отменять пока не найдут тебя. Замкнутый круг. — Ты какой-то пессимист. Буркнул Джаред, понимая что слова не лишены логики. Но что-то в этом деле не давало ему покоя. При всех трупах что они оставили позади, при неутихающем шум из мегафонов, ему все равно не хватало масштабов события. Все годы он только и слышал о том, что нет никого и ничего важнее его самого. А потом они сели в машину и поехали сюда словно на каршеринге. Затишье ли это перед бурей или корпоративное безразличие - им только предстояло выяснить. — А ты оптимист. Нам не хватает реалиста в нашу шайку. — У нас шайка? — А ты как думал? — Это здорово, — снова улыбнулся Джаред и тут же добавил: — но нам больше никого не надо.

***

Машину пришлось бросить. Дженсен мог отключить бортовой компьютер, но для этого пришлось бы вывести вообще всю электронику из строя. А тачка как назло оказалась электрокаром, которые теперь по уёбищной политике автопрома вообще не отличались от нормальных человеческих авто, пожирающих своё экологически-чистое дерьмо. Пришлось идти пешком в сторону места, где Дженсен надеялся перекантоваться хотя бы пару недель. Больше времени у них всё равно не будет — судя по инструкциям компании о поведении в экстренных случаях, именно четырнадцать дней отводится на разрешение конфликта мирными целями. Потом корпорация пойдёт по головам. Он знал, что просто так им пропасть не дадут, но Джаред же не понимал, что НьюЛайф не гнушается пользоваться любыми доступными средствами. — Джаред, а у тебя как с медициной? — Биологию я знаю, но постольку поскольку. Мне не разрешали пользоваться современной литературой, говорили, что она только пишется, и в ней практически нет правды. — А в том, что касается тебя, ты разбираешься? — использовал свою последнюю надежду Дженсен. Он прямо чувствовал, что находился в компьютерной игре, и его жизненный показатель постепенно падал. И всё, что нужно, — найти способ избавиться от постоянных ударов противника. И если после выписки уколы требовались гораздо реже, то пока он едва слез с капельницы и ломка могла начаться в любую минуту. — Ты о чём-то конкретном? Потому что я могу, конечно, рассказать как извлекают органы, но думаю что знаю не больше твоего. «Это уж точно» — подумал Дженсен, а вслух лишь произнёс: — Ну, я о том препарате, которое постоянно вкалывают всем сроднённым. — Какое лекарство, Дженсен? Иммунодепрессанты только первые две недели нужны, в этом же и вся уникальность. А так чем бы я ото всех остальных отличался? Клепали бы органоиды по старинке и все. - Джаред задумался. - Может там витамины? Джаред опять лучезарно улыбнулся, не подозревая, что своими словами перевернул всё, на чём стоял современный мир. Они кололи всем этим несчастным коктейль из плацебо и наркоты. Сейчас Дженсен всё понял, частицы паззла начали собираться со скоростью света. Регулярные уколы делали в специальных центрах не потому что боялись появления самопальных копий, а потому что реши любой, имеющий медицинское образование, проверить, он не нашёл бы там ничего, без чего невозможно было бы жить. Вот только почему тогда люди без дозы начинали сгибаться буквально через пять-шесть месяцев? Значит, было же что-то, от чего они за полгода старели на добрых тридцать-сорок лет? Хотя вероятность того, что лекарство это всё же правда, а Джареда просто пытались защитить от несовершенства мира, была высока. Но уже сейчас, оценивая свои шансы на выживание, Дженсен раз и навсегда принял решение довериться своей логике предчувствиям и не ползти к барыгам с просьбой о партии их самопальной дряни.

***

— Да почему ты улыбаешься всё время? Дженсену надоело брести в тишине, пусть в темных переулках Уиллетс-Поинта им освещала только улыбка Джареда во все 32. Или сколько там их у него. — Потому что всё хорошо. — Ничего, блядь, не хорошо. Во мне часть тебя, а уколов для долгой и счастливой жизни с завтрашнего дня не будет, для меня не будет. Не знаю, что ты там говоришь про витамины, но я уже чувствую, что мне нужна доза. И не думаю, что это желание пропадёт, съешь я апельсин. — А что тебе пересадили? — заинтересованно начав осматривать Дженсена с ног до головы, сказал Джаред. Он уже запутался в больничных хитросплетениях и вообще всегда винил отходняки от наркоза. — Спинной мозг. — А, это ради тебя они мне иглы в кости втыкали? — Наверное, не знаю. — Ты особенный, — украдкой, одними уголками губ, улыбнулся Джаред. Ему захотелось подбодрить собеседника. — Почему это? — спросил Дженсен, решая не обращать внимания на этот хиппи настрой. — Потому что обычно они режут только ради особенных, — пожал Падалеки плечами. — И много этих особенных? — Дженсена слегка напрягло это множественное число. Он понимал, что не один такой, кому достался не выращенный кусок Падалеки, а самое его мясо, но вот до этого как-то в голову не приходило, что вроде как одного человека на всех должно быть мало. — Относительно пяти миллиардов людей? Совсем немного, — грустно, но всё же улыбнувшись, ответил Джаред. А Дженсен представил себе пять миллиардов, среди которых относительно остальных почти нет особенных. Но если взять ближе, то только верхушка НьюЛайф это как минимум человек тридцать. Поэтому Дженсен, боясь услышать ответ, спросил: — А относительно… — Относительно того, что от меня осталось, — перебил его Джаред, — вас, кхм, довольно много.

***

Джаред осторожно оглядывался на Дженсена. Тот не говорил ни слова и делал вид, что всё как надо, но вот только он начал отставать, и его лицо даже в ночи казалось смертельно бледным. — С тобой всё в порядке? — притормозил Джаред. — Да, — улыбнулся Дженсен, обнажая покрытые какой-то коричневой жижей зубы. — Господи, так не может быть «всё в порядке». Давай остановимся. — Ты с ума сошёл? — Дженсен закашлялся, выплюнул на разошедшийся от старости асфальт попахивающую гнилью мокроту и пошёл дальше. — Да мы не по пустыне идём. Звуки города прекратились уже минут двадцать назад. Уиллетс-Поинт и в лучшие годы не был раем для американца. От этой земли отреклись все власти еще в двухтысячных, а сейчас район и вовсе выглядел так, словно его стерли с карты. Единственным признаком цивилизации был сияющий вдали стадион, он же был и единственным источником света на импровизированных улицах. — С пустыней было бы гораздо проще. — Да здесь нет никого. Оглянись! — Джаред обвёл взглядом квартал, полный пустых покинутых всеми, домов. — Поверь, — Дженсен вспомнил устраиваемые в Гринпоинте облавы, — просто поверь, здесь нам не будут рады. Самопровозглашенное пристанище мигрантов давало шанс что их никто не узнает или не захочет узнавать. Хотя личное спокойствие для этих людей значило гораздо больше, чем для медийных персон, новичков здесь не жаловали. Джаред не мог ничего ответить, в этом незнакомом мире его знаний не хватало, и они просто пошли дальше. Но уже через сотню метров у Дженсена подкосились ноги и он упал. Джареда охватила паника. Все его решения, планы и надежды крутились вокруг этого сварливого сумасшедшего. — Эй, очнись же! Очнись! Я не знаю что… я вообще ничего не знаю. Дженсен несколько долгих секунд пытался сфокусировать взгляд и, поняв, что у него отнялись ноги, начал быстро с запинками диктовать: — Тебе придётся замотать моё предплечье и, что бы ни случилось, не давай никому увидеть татуировку. Своё лицо тоже не показывай, они тут все каждый день подтирают задницы твоими плакатами, так что ты местная знаменитость, — он пытался улыбнуться, но от боли лицо не слушалось. — Все деньги, которые у нас есть — у меня в рюкзаке. Больше пятидесяти долларов не давай и не показывай виду, что у нас есть хоть копейкой больше. Если я сдохну — отсидись ещё пару недель и вали отсюда. Задержишься дольше — поползут слухи. И как бы я тебя не просил, не давай мне никаких незнакомых тебе лекарств, понял? — Да. Впервые в жизни у Джареда появилось ощущение времени, его одновременной скоротечности и тягучести. Подставив Дженсену плечо, он, обняв его за талию, почти волоком дотащил его до ближайшего, некогда жилого, здания и рухнул со своей ношей за разбитыми стеклянными дверьми. Крепко сжав Дженсена, он тоже отрубился — самый длинный день в его жизни подошёл к концу. А на небе взошло солнце.