Расчленение.

Деньги в мире, где один главный бог — цифры счёта в банке, это пропускной билет на небеса. В буквальном смысле. Прошло две недели, четырнадцать дней отсидки в затхлом помещении, где все ощущения блёкли по сравнению со страхом быть обнаруженными, без нормальной еды и занятий. Когда слепо ждешь того, над чем не имеешь уже власти — это хуже проклятья. За это время Дженсен пересказал Джареду почти все книги, которые читал и попытался показать все фильмы, которые знал, но интернет практически не ловил, да и с зарядкой были перебои. Так что время тянулось словно старая иссхошаяся резина, медленно и опасно покрываясь белыми трещинами. Они пытались разговаривать обо всем, но некоторые темы приходилось обходить слишком далеко и осторожно, что-то не следовало упоминать вообще. От вынужденного, от этого не менее ненавистного, заточения Джаред стал исписывать тусклые, давно распрощавшиеся с жизнью стены математическими формулами, чтобы не забыть хоть что-то, чтобы больше не чувствовать утекающего сознания, погружающегося во тьму. Одним из этих безликих дней Джаред оторвался от созерцания сотворенных им узоров на стенах и потолке. Он, повернув голову к Дженсену, спросил обо всех смертях, в которых он повинен. Сколько их, давили ли, звучали ли их голоса до сих пор в его ушах. Дженсен не хотел отвечать, но потом тихо сказал, что ему всё равно, что он ничего не чувствовал, ни радости, ни боли со смятением и муками совести. Он рассказал что плакал, когда там, за океаном, убил в первый раз. Он был в шаге от того, чтобы сойти с ума, но флаг Америки, эти долбанные звёзды на нём, пробуждающие патриотизм и веру в светлое будущее, заставляли каждый раз идти дальше. И Дженсен шёл, оставляя всё это позади себя. Когда служба закончилась пришлось бороться с посттравматическим синдромом. «И, наверное, его побороли слишком хорошо», усмехнулся Дженсен. Он рассказал о лагерях подготовки потрошителей, о том, как их учили вскрывать не расслабленные наркозом тела. И часах тренингах у психологов, промывающих мозг покруче, чем патриотичные речи в армии. Он говорил о своей прошлой жизни, не смея смотреть Джареду в глаза. Ведь так оставалась призрачная надежда что парень не перестанет смотреть на него с восхищением и каким-то языческим поклонением. *** — Вставай, — это утро отличалось ото всех других. Оно наполнилось суматохой, страхами и предвкушением ещё до того, как Джаред разлепил глаза. — Доброе утро, — хрипло прошептал Джаред и прочистил горло. — Доброе, — вдруг тихо добавил Дженсен, ложась непривычно близко. Они всё это время старались по максимуму не вторгаться в личные пространства друг друга. У обоих слишком много причин для этого, у обоих причин нет вообще, только какой-то страх что идилия «двое против всего мира» может разрушиться и ничего нельзя будет отстроить заново. — Доброе, — эхом повторил Джаред. — Утро, — усмехнулся Дженсен, поворачивая голову. — Последнее утро. — Включил оптимиста? — развеселился Дженсен. Ему порядком поднадоело есть вонючую лапшу, спать взрагивая от каждого шороха и, чего греха таить, он больше всего на свете хотел в нормальный душ. — Здесь точно последнее. — Да. — Мне страшно. — Мне тоже. — Я не хочу чтобы всё заканчивалось вот так. — Да, — прошептал Дженсен, — да. Он поцеловал Джареда как целовал до этого десятки девушек: мягко, осторожно. Не выдавая поглотившего его отчаяния и слепых надежд. Но Джаред ответил, даже искреннее и страстнее, чем Дженсен вообще мог представить, не скрывая страхов, сомнений и уверенности в настоящем. Его узкие губы, его запах, вкус — Дженсен не сможет теперь без них, оказалось, он никогда не мог. А Джаред просто отдался на волю ощущений, в первый и, возможно, последний раз. Когда уже закончился весь воздух в лёгких, Джаред шумно вдохнул и, смотря на всё ещё зажмурившегося Дженсена, поцеловал его в уголок глаза, крепко прижимая к себе. — Мы справимся, слышишь? Выбей всю эту пессимистичную дурь у себя из башки, мы справимся. — Эй, не смей говорить как я, — противореча тону своего голоса, Дженсен подстроился под объятья Джареда и провёл носом по его шее. Тот проигнорировал его слова и лишь сильнее стиснул руки.

***

Никто не обратил внимания на двух блондинов, в обнимку вошедших на территорию международного терминала. Америка ещё не пережила шок после очередной секс революции, которая как всегда ничего не изменила в умах, но натягивать улыбки и делать вид, что всё в порядке, стало правилом номер два, после игнорирования цвета кожи, конечно. Не снимая солнечных очков, они легко прошли через первую пропускную зону — металлодетекторы — и направились к стойке регистрации. Джаред в очередной раз в задумчивости провёл по голове, привыкая к коротким волосам. Он радовался, что не видел своего отражения, потому что отобразившая там картина явно была не для него. Получив на две своих лёгких спортивных сумки наклейки с надписью «ручная кладь», они, держась за руки, пошли к таможенным постам. На глазах у таможенника, сидевшего в тесной кабинке по ту сторону зелёной полосы, Дженсен осторожно отпустил руку Джареда и пошёл первым, отдавая Джею единственные пути к отступлению. Протянув паспорт на проверку, Дженсен взял из рук офицера тестер и небрежно сорвал целован. Он быстро проколол себе палец, словно делал такое миллионы раз до этого, как будто он не опасался ничего, и эта процедура его только раздражала своей тупостью и монотонностью. — Всё в порядке, мистер Дин Винчестер, — пограничник, стараясь не смотреть на Дженсена в упор, отдал ему паспорт с проставленным штампом выезда, который орал: Америка больше не держит тебя. Но держала ли Америка Джареда? Пройдя через турникет, Дженсен в ожидании замер. Он не мог видеть, что происходило с Джаредом, и это пугало его почти до смерти, и зависимость от адреналина делась куда-то, испарилась, оставив после себя только страх. Признаваясь самому себе, Дженсен понял, почему он пошёл первым, не потому что если бы его схватили, Джаред смог бы бежать, конечно нет, его поймали бы на выходе с аэропорта совершенно не напрягаясь, а потому что он точно бы спалился, стоя там и дрожа от страха, окутывающего его словно кокон и выпивающего соки. Но Джаред всего лишь ухмыльнулся и, сверкая белоснежной улыбкой, словно победитель кастинга на рекламу Орбита, открыл зубами упаковку с тестером. Он и не ожидал, что проявится зелёный, не было ни малейшего шанса, что это произойдёт. Джаред даже мысленно попрощался с Дженсеном, желая ему наконец обрести свободу, которую он с такой искренностью хотел подарить Джареду рискуя собой, каждой секундой своей возможной будущей жизни. И тут он увидел протянутый паспорт и кривое: «мистер Винчестер». Он ничего не сказал Дженсену, когда прошёл через вертушку, ни слова, просто снова схватил его за руку и стиснул её, не имея делания выпускать больше никогда. Ещё час в накопителе, целый час страха быть обнаруженными, убитыми, в конечном итоге. Но какой-то просроченный идиот решил обмануть систему, и его согнуло в приступе ломки прямо в шаге от стойки регистрации, так что все службы аэропорта тихо направились туда, чтобы, не создавая шума, устранить помеху. Свидетели НьюЛайф не нужны, как не нужны и слухи. Пока шла зачистка, Дженсен с Джаредом прошли последний пункт контроля и по карману направились к раскрашенному в красные цвета Боингу. Их места были в самом хвосте самолёта, где только два сиденья, оторванных ото всего салонного мира. Единственное, что портило картину идиллии, это проклятый туалет, очередь в который казалась Дженсену большой помехой. И, пока он обдумывал, как бы скрыть лицо Джареда и сделать его максимально неузнаваемым, тот вцепился в подлокотники и зажмурился. Он никогда не летал, видел самолёты только в фильмах, и то они слишком часто там падали или наполнялись какими-то паршивыми мухами, пчёлами или призраками. Из раздумий каково это — сгореть заживо в летучем гробу, его вывел Дженсен, нависший над ним и натягивающий ему на лицо какую-то дрянь. — Чувак, ты решил замотать мне лицо? Тебе не кажется, что это как раз и будет подозрительным? — Это повязка на глаза, в них спят. Так что закрой глаза и наслаждайся, — Дженсен щёлкнул резинкой и принялся застёгивать на Джареде ремень безопасности. — А потом мне можно будет посмотреть в окно? — Спящие не разговаривают, — не зло проворчал Дженсен, устраиваясь рядом. Джаред готов был поклясться, что он тоже нацепил себе на глаза эту дурацкую штуку и теперь все, кто будет стоять в очереди в туалет, будут смотреть на его губы и недельную щетину, которая вызывала у него совсем не те чувства, которые вызывала бы, например, у цирюльника. — А взлетать это больно? — Нет, — отрезал Дженсен, даже не шевелясь или делая это слишком тихо, разницы никакой, он не хотел, чтобы Джаред на него отреагировал. Но рядом ближе ребёнок вдруг заплакал, выпрашивая у мамы конфеты от закладывания ушей. Джаред тут же среагировал, понимая что Дженсен ему конечно никаких конфет не даст. — А что такое — уши закладывает? — Сейчас узнаешь. — А это больно? — Глотай и всё будет в порядке. — Что глотать? — Слюну, — сказал Дженсен и сжал подлокотник, потому что самолёт начал набирать скорость. — А откуда у меня… — Джаред не договорил, потому что Дженсен нагнулся к нему и, не обращая внимания на врезавшийся в кожу ремень, поцеловал. Грубо, жадно и, самое главное, мокро. Джаред какое-то время не отвечал, просто позволяя языку Дженсена орудовать у него во рту, но потом, когда шасси оторвались от земли, он отстегнул ремень безопасности и перенял инициативу. Теперь смерть в летающем катафалке не казалось ему такой уж ужасной.