Рассеивая сумрак

      Нуска так и не сомкнул глаз той ночью. Как бы его ни манили ночные видения… он больше не мог ждать. Но одно дело всё ещё оставалось неулаженным.       Одевшись в простую белую рубаху и штаны, Нуска сморщился, но всё же влез в приличную обувь и направился на этаж ниже. Его волосы как всегда были подвязаны красной лентой, и они, собранные в пышный хвост, спадали на спину волнами.       Коротко постучав в дверь, Нуска услышал с другой стороны:       — Опять ты, подколодная змея?! Я сказала, что не пойду к Нуске! Я лучше вырву себе язык, чем назову его эр…       Нуска, громко кашлянув, открыл дверь.       Вильна тут же поднялась из-за письменного стола, заваленного военными донесениями. Её лицо приняло очень недовольное выражение.       — Высший сурии эрд Нуска, вам что-то нужно? — тут же отчеканила вторая помощница.       — А как же обещание вырвать себе язык? — с усмешкой поинтересовался Нуска и тут же устроился в кресле напротив, закинув ногу на ногу.       Вильна, хмыкнув, уселась обратно.       — Так что нужно?       — Вильна, тебя не устраивает моё назначение, не так ли? — подперев щёку рукой, Нуска сразу задал волновавший его вопрос, а заодно перешёл на неформальную речь. А то не очень-то хотелось залить всю военную документацию кровью, если и Вильна и впрямь вырвет себе язык, в очередной раз называя Нуску эрдом…       — Дело не в этом. Если бы я не хотела, чтобы ты был эрдом, ты бы им не был, — с явно натянутым безразличием сказала она, а затем обратилась к бумагам.       — Тебе тоже показалось странным то, как легко меня приняли другие аристократы?       Нуска почувствовал, что потянуло гарью. Всё-таки одно из донесений не уцелело — так и сгорело в руках Вильны, обернувшись пеплом.       Видимо, она решила, что сохранять маску безразличия и дальше не выйдет. А потому поднялась, отвернулась от Нуски и встала лицом в сторону окна. Вторая помощница так сильно сжала кулаки, что захрустели суставы.       В её голосе, дрожащем от ярости, угадывались еле различимые обида и боль:       — Почему? Почему тебя, бездна знает откуда взявшегося бездаря из трущоб, приняли так легко, а его, так много сделавшего для Скидана, до самого конца не хотели признавать? Священные писания, которые ты зачитывал в тронном зале, написал он. Войну, в которой мы победили, выиграл он. Законы, которым мы подчиняемся сегодня, утвердил он. Вся внутренняя политика, которой мы придерживаемся, была введена им. Так… почему? Что он должен был сделать, чтобы его признали? Не рождаться риром? В чём он виноват?       Нуска почувствовал резкую боль в груди. Словно сердце эрда отзывалось на каждое слово Вильны и вторило ей: «почему»?       Но Вильна, не дожидаясь ответа, продолжала:       — Какой-то белобрысый сопляк на троне устраивает их больше! А всё потому, что ты — хаванец! Но ты ведь понимаешь, главные сурии не с улицы набраны, они не глупы. Их не устраивала не родословная Сина, не события, произошедшие в день его рождения. Каждый из них… просто боялся. Все они — поголовно трусы! А больше всего на свете я ненавижу трусов!       Кулак Вильны врезался в стену, а трещины так и побежали во все стороны. Но ей показалось этого мало — и она продолжила дубасить стену, пока не посыпалась краска и побелка.       — Ненавижу этот скотный двор! — закричала она, а затем развернулась к Нуске с явным намерением врезать ему, но, сдержавшись в последнюю секунду, лишь взревела: — И тебя тоже ненавижу! Ты не заслуживаешь того, чтобы сидеть на его троне!       Когда Нуска уже начал закипать и захотел съязвить в ответ или влезть в драку, он вдруг заметил… что, несмотря на яростный рёв, полный ненависти, в глазах Вильны стояли слёзы. Нуске никогда не приходилось видеть, чтобы она плакала, никогда.       Поэтому Нуска перехватил её кулаки и крепко сжал в своих руках, а затем наполнил комнату светлой дэ. Сняв и с себя маску безразличия, он позволил Вильне увидеть точно такую же боль и досаду в своих глазах. А затем сказал:       — Я тоже считаю, что не заслуживаю занимать место Сина. И ни один эрд после меня не будет достоин этого места. Ведь нельзя представить для народа Скидана эрда лучше, чем Син.       Вильна тут же отшатнулась, а затем, сделав несколько кругов по кабинету, упала на стул и закрыла лицо руками. Хоть она и не издавала ни одного звука, но её плечи еле заметно дрожали.       Затем Вильна кое-как взяла себя в руки и махнула на Нуску рукой.       — Уходи. И не смей позорить звание эрда.       Нуска очень хотел пообещать, что не будет, но вовремя захлопнул рот. Чтобы Нуска и не опозорился? Не в жизнь.

***

      Остаток дня Нуска провёл вместе с учителем. Они очень долго спорили, слугам даже пришлось принести вино и закуски, чтобы немного смягчить обстановку, но это не помогло.       Два напившихся хаванца орали на весь дворец.       — Ты не можешь просто взять и спуститься в бездну! — кричал Минхэ.       — А вот и могу! — ещё громче кричал Нуска в ответ.       — Ты не понимаешь, насколько это опасно?! Кроме риров ни один сурии не возвращался оттуда живым!       — Значит, я буду первым!       — В этом месте не только опасная для жизни концентрация тёмной дэ, но и бездновы твари, и духи бездны! Думаешь, ты один такой смелый на всём континенте?! Думаешь, никто до тебя не спускался туда?!       — Да как будто у кого-то достаточно крепкий reh`z, чтобы туда спуститься!       По покоям Нуски уже летали книги, перья, чернила, а на этот раз пьяный Минхэ запустил бокал с вином в своего ученика. Белые одежды новоиспечённого эрда тут же окрасились красным.       Хаванцы молча застыли напротив друг друга. Учитель быстро сократил дистанцию, и Нуска уже зажмурился, ожидая удара, но… Минхэ сначала потёр пятно на белых одеждах, затем вздохнул и начал расстёгивать рубаху ученика, чтобы поскорее её снять и очистить.       Всё это время Минхэ не смотрел на Нуску. Когда испачканная одежда была поспешно отдана одному из слуг, и учитель с учеником остались наедине, Минхэ тихо сказал:       — Я там был. Я был тем героем, который вынес тело возлюбленной из бездны.       Нуска тут же нахмурился. Отыскав в шкафу сонийский халат, он быстро оделся, а затем сел на кровать и опустошил ещё один бокал.       — Тогда вы соврали мне, учитель. Вы ведь вернулись оттуда живым, не так ли?       Минхэ продолжал стоять у двери, не оборачиваясь к Нуске. Лишь усилив слух с помощью дэ, Нуска смог разобрать:       — Нет. В тот день, прямо на выходе из бездны, я умер. И моя возлюбленная поменялась со мной местами. Она поклялась в верности духам бездны, став их предводителем. Она навсегда осталась в бездне ради того, чтобы я выжил.       Нуска не мог в это поверить. Слишком многие детали не сходились. Чувствуя, что учителю нелегко об этом говорить, Нуска поднялся, наполнил свой бокал и подал его учителю. Со вздохом Минхэ осушил его, а затем продолжил:       — Её звали Эрешкигаль. В последствии ей пришлось выйти замуж за другого духа бездны — Нергала.       — Но, учитель… — Нуска всё-таки решился высказать свои сомнения: — Насколько мне известно, это произошло очень давно.       — Триста двадцать лет назад, — кивнул Минхэ.       — Но хаванцы… — растерянно начал Нуска.       Но учитель закончил за него:       — … не живут более ста пятидесяти лет?       Свечи в комнате уже догорали, стояла глубокая ночь. Минхэ так и не смотрел на своего ученика и выглядел на редкость уязвимо. Поэтому Нуска покладисто ждал, когда учитель сам закончит рассказ.       Собравшись с силами, Минхэ всё же пояснил:       — С того дня, как я умер в бездне, а Эрешкигаль спасла меня, я перестал стареть. Большую часть своей жизни я прожил в горах, а иногда набирал учеников. Я избрал отрешение от всего мирского своей участью, стараясь загладить совершённые в молодости грехи. Если бы я смирился, если бы позволил ей спокойно умереть… она не была бы заключена в бездне. Невозможность состариться и умереть я считаю своим проклятьем. Мне суждено вечность существовать в этом мире и сожалеть. Поэтому, Нуска… я лишь хотел предостеречь тебя. Не всё, что мы считаем правильным поступком, на самом деле им является. Порой смирение — действительно самый лучший выбор.       Пока Нуска подбирал подходящие слова, Минхэ уже отошёл от двери. Его лицо было абсолютно спокойно, пока он сортировал свои книги. Какие-то он забрал, а какие-то оставил ученику.       На секунду Минхэ застыл, разглядывая одну из книг, написанную на языке бездны. Он водил пальцами по клинописям на обложке, а вся его фигура излучала одиночество. Волосы, которые он всегда старательно собирал в высокий хвост, во время ссоры растрепались и рассыпались по плечам, а щёки его горели от выпитого алкоголя. На секунду Минхэ поднял взгляд на своего ученика и спросил:       — Как думаешь, если бы я был сильнее, я бы смог спасти её?       На что помрачневший Нуска сразу ответил:       — Я задаюсь точно таким же вопросом уже несколько месяцев, учитель.

***

      Этой ночью Нуске тоже не удалось выспаться. Стоило ему смежить веки, как за окном забрезжил рассвет, а заодно послышались крики дворцовых слуг и солдат:       — Аккуратнее! Прошу вас, аккуратнее! Это же чистейшая сталь, покрытая серебром!       — Если она упадёт, то не знаю, что пострадает больше — дворцовая площадь или сама статуя!       — Живее, живее! Ещё немного!       Нуска нахмурился, потянулся, а затем бросил взгляд в окно, стараясь понять, что же происходит. Однако… одного взгляда было достаточно, чтобы разум Нуски помутился. Он не стал одеваться или собирать волосы, лишь всунул ноги в сапоги, а затем в одном халате с распущенными волосами спустился к дворцовой площади.       Несколько десятков сурии под командованием Вильны и Нарида устанавливали статую прямо напротив главного входа во дворец.       Невероятно искусный мастер выковал в огне пятиметровую статую эрда Сина. Черты лица были переданы идеально и сохраняли непревзойдённое сходство. Казалось, что дух Сина в облачении из драконьих доспехов спустился с небосвода и обнажил свой меч, обвитый шипастым стеблем розы. В одной руке он держал меч, опустив его остриём в землю, а в другой — вырванное из груди сердце. Он протягивал его, положив на открытую ладонь, своему народу, тем самым посвящая ему жизнь, как и следовало по Священным писаниям.       Вильна стояла чернее тучи, а Нарид продолжал направлять солдат, чтобы те как следует выровняли статую на постаменте.       Первое, что сделал Нуска, — это схватил Нарида за грудки и закричал:       — Кто посмел?!       От его крика солдаты растерялись, а статуя накренилась. Нарид, растерянно уставившись на Нуску, непонимающе переспросил:       — Что не так?       Действительно. Что не так!       В Скидане все традиции возведения памятников или статуй были напрямую связаны со смертью. Обычно статуи устанавливали на кладбищах, изредка какому-нибудь герою, аристократу или эрду могли поставить посмертный памятник в черте города. Такая огромная статуя прямо напротив главного входа во дворец словно кричала: «Син умер! Син умер! Вы не слышали? В самом деле умер! А вы не знали? Он умер! Умер!».       Каждую ночь Нуска переводил непереводимое с языков, которые даже отдалённо не напоминали современную письменность, ругался с учителем, рылся в пыльной библиотеке, планировал спуститься в бездну, чтобы вернуть Сина к жизни!       Дэ ударила в голову. Впервые за долгое время Нуска вновь оказался на грани, а рядом не было никого, кто мог бы его остановить или успокоить.       Толкнув Нарида, Нуска рывком развернулся, обнажил плеть и ударил по статуе. Сталь была крепка, а потому понадобилось несколько ударов. Металл пронзительно звенел, а затем поддался. Люди разбежались в разные стороны, а статуя с грохотом упала вниз. Сталь продавила каменную мостовую, и статуя погрузилась в землю, а сверху её припорошили каменные обломки.       И во всём это хаосе раздался ещё один сумасшедший крик:       — Син не умер! Он никогда не умрёт! Вы не имеете никакого права хоронить его или признавать мёртвым до тех пор, пока я жив!       Нуска резко обернулся и красными глазами, полными безумия, обвёл присутствующих.       — Если понадобится, я спущусь в бездну и сотру там всё в порошок. Если понадобится, я поднимусь на небосвод и убью духов, но Син будет жить!       Солдаты и слуги тряслись от ужаса, Нарид был близок к тому, чтобы потерять сознание, а Вильна лишь довольно усмехнулась и несколько раз хлопнула в ладоши, аплодируя.