Соловей и Ива

Солнце бережно Фудзи коснулось… Поучись у него, влюблённый!

      Кадзу был полон холодного равнодушия, от которого руки крепче сжимают рукоять ножа, подставленного к горлу, а жизненная сила ускользает, как песчинки сквозь пальцы. Он не чувствовал ни пронизывающей радости, ни бессильной злости, ни глубокой печали. Все эмоции были выжжены дотла, превратились в серый пепел и смешались с сырой землёй лишь под одним взглядом янтарных глаз жемчужной лисицы. А ей словно приносит удовольствие — бить в самое чувствительное место.       Наносить удар в пустую. По воздуху.       Ниндзя скрывался. Вечно жил в тени, созданной, кажется, им самим. Прятался бы, пока страдающее сердце не остановилось, а он знал — так просто оно никогда не остановится, до последнего вздоха будет работать, нанося колючие раны под ребром. Такова была его судьба, и умелый синоби с самодовольной ухмылкой и колючим взглядом принимал её, потому что бежать было некуда, да и незачем. Рано или поздно это бы случилось.       Обременённый тяжким грузом жизни, он искал способ облегчить свои страдания и находил его в природе. Здесь было всё иначе. Жгучая боль чувствовалась не так сильно, как прежде, цепкий взгляд становился пристальнее, а дымка внутри израненного тела, которую все привыкли называть душой, кажется, ликовала, наблюдая, как бескрайнее небо выкрашивается в розоватые оттенки.       Как бы ни был красив и живописен горный пейзаж, перед глазами всегда мелькало бледное маленькое лицо девушки, вечно спокойной и такой отважной, смелой. Кадзу не мог свыкнуться с её силой духа, не понимал, как в искусстве невесомых касаний и чарующих улыбок может быть столько отчаянья и скрытых ран.       Принять её он тоже не был способен.       Ниндзя не имел никакого права, даже подаренного свыше самой судьбой, поступить с бедной кицунэ так подло. Обрекать её на скитания, на такую же гнилую, пропитанную обманом и загробным привкусом жизнь. Разве спасаться бегством — верный для неё выбор?       Почему не отпустил её тогда, глупый? Почему до сих пор рядом с ней?       Почему, красивая, вынуждаешь чувствовать то, о чём клялся позабыть?       Душу мою туманишь своим взором, пламя внутри разжигаешь… Ты ведь, пушистая, не янтарная…       Или это иллюзия? Ты ведь просто не скажешь…       Удар за ударом синоби терял тот жёсткий самоконтроль, которому посвятил весь свой Путь, причиняя себе невозможную боль, испытывая самые страшные мучения. Он изводил себя, с каждым днём глубже утопая в её синих омутах. Час от часу никогда не легче. Лишь равнодушие заманивало в свои сети, укутывая колючим одеялом, чтобы дышать стало сложнее, а желание быть с ней рядом возрастало с устрашающей скоростью.       Если Мэй захочет уйти навсегда — Кадзу отпустит.       А пока он лишь безразлично наблюдает за облаками, что плывут по зеркальной глади и слушает дыхание ветра, надеясь, что она никогда так не поступит. — Добрый вечер, — родной мягкий голос прервал раздумья, — я стучала…       От её внезапного присутствия кислорода на секунду стало предательски мало, завывания горных ветров вовсе перестали волновать, и мысль на секунду промелькнула — лучше бы он задохнулся, чем её острыми словами и равнодушным взглядом погубил.       Кадзу держится. Рвано выдыхает, стиснув зубы. — Время позднее. Ты одна шла, — чувствует, как гейша садится рядом, но смотреть не осмеливается. — Зачем? — Хотела увидеть.       Её манера вздёргивать нос в горделивом молчании синоби удивляла.       Только холод сильнее ранил. — Увидела, — тёмные глаза вглядываются в изломанные тени, пляшущие среди деревьев. — Дальше легенду на ночь расскажешь? — Если пожелаешь… — Мэй, послушай, — девушка провела кончиками тонких пальцев по жёсткой циновке, а ниндзя лишний раз отдёргивал себя, чтобы не засмотреться. — Что с нами дальше? Чего ты ждёшь от меня?       Кицунэ молчала, ловя его острый, как лезвие, взгляд. Выжидала, старалась понять… — Молчишь, — синоби хмыкнул. — Вслепую жить будем, красивая? А будем ли мы завтра?       Следующий вопрос чуть ли не вырвался с громким криком, ломающим между ними хрупкое стекло, ограждающее две сплетённые, потерянные души. Синоби дёрнул щекой, остановился. — Кадзу…       Мужчина на свой риск повернулся: излишне грубо, чересчур быстро.       Надеялся скрыть от неё все чувства, своё уже давно погибшее сердце. Но в итоге умер сам, лишь стоило единожды взглянуть на хитрую кицунэ.       Она всё узнала.       Резкое, столь приятное чувство окатило жаром при виде её светлых ресниц, на которых дрожала прозрачная слеза, молочной кожи, мягкой, как самый дорогой бархат, русых гладких волос, струящихся по худым плечам, и тонких кистей. Как же она чиста и по-девичьи невинна для этого мира, полного трудностей, печали и мрака.       И к этому запястью я закрепил оружие?       Она не имела никакого понятия о свете или тьме, сердцем верила в лучшее, расцветая в глуши, как пышный цветок в таинственном лесу. Кадзу одаривал её всем, что только видел белый свет, Мэй — бескорыстно давала больше. И оба не подозревали, что счастье незаметно вернулось обратно, а судьба затянула их последний узел красной нити.       Ниндзя заметил, как припухлые алые губы застыли в лёгкой, снисходительной улыбке, глаза цвета моря почему-то сверкали радостью, а на безупречно красивом лице притаилась тень смущения. Она была его единственным чудом света, спасением и даже ядом, который бы он выпил с отрадой, не задумываясь. — Я буду рядом. Всегда. — Знаю, нежная, — Кадзу притянул девушку в свои объятия, поднёс маленькую руку к губам, целуя каждый сантиметр. — Прости.       Мужчина поглаживал её длинные волосы, спускающиеся между худенькими лопатками, говорил, что они напоминают атласные потоки здешнего водопада, а её белоснежная кожа подобна лепесткам лотоса. Одаривал её заботой, касался выступающих хрупких ключиц, восхищался строгой безупречностью, крепче к себе притягивая, блаженно вдохнув её запах до боли в лёгких…       И теперь, когда он закрывал глаза, во сне перед ним вставали её светлые локоны, бархатистая кожа и поразительные голубые глаза, волшебным образом его манящие.       Навсегда связаны.