Соловей и Ива

Зачем много слов? Прошепчу твоё имя, И сказано всё

—Ты ничего не боишься? Ниндзя отшутился… — Боюсь, но в лису не превращаюсь.       Мэй спиной прижалась к дереву, в кулаке сжимая нож, подаренный когда-то Кадзу. Жуткий ветер взвывал, скулил и смешивался с предсмертными криками ниндзя. Кицунэ не знала, чей был скрежещущий душу вой, но отчаянно надеялась — после боя на белоснежном снегу она увидит алые ручьи крови врагов, переведёт затуманенный взор, а перед ней он, с вымученной улыбкой молчаливо, одним острым взглядом скажет — «все хорошо». И всё действительно будет в порядке.       Девушка не слышала ни испуганных возгласов, ни громкого топота, словно боролись не люди, а бесплотные ёкаи, как Бэто. Только грустный скрежет металла, от которого сердце замирает и страх болезненно стискивает тело, говорил о том, что бой ещё не окончен. Поправив маску, скрывающую её лицо, оставив открытыми лишь одни синие глаза, ненавистью наливающиеся, Мэй сильнее жмётся к стволу, усердно ища укрытие или поддержку. И сейчас она похожа не на ту кицунэ, о которой слагает зловещие легенды простой люд, а на испуганную девочку, сдерживающую слёзы от морозного ветра, который так и норовит обжечь мягкую кожу рук.       Страх она ощущает всем телом. Дикий, животный страх, зудящий в пальцах и мурашками пробегающий по спине, сковывает плавные движения, превращая их в резкие, грубые. Рука непроизвольно сжимается на рукояти от мысли, что боится она не за свою ценную жизнь последней лисицы, а за жизнь человека, который прямо сейчас убивает людей ради того, чтобы жили другие, чтобы клан был спасён. И у людей ведь, глупых, до сих пор ходит молва о справедливости, о добре и зле?       Кто же тогда Кадзу?       Мэй помнит тот поцелуй. Робкий, спокойный и опьяняющий. Чувство, испытываемое впервые, навсегда запечатывается в памяти, а треск огня словно слышится в пустом заснеженном поле. Она ощущает, как его рука смело гладит скулу, как злые глаза блестят и отражают её безмолвное смятение, но в душе девушка светится и пылает, а от осторожных прикосновений кожа приятно жжёт и пульсирует, точно всё тело усеяно острыми иглами. Его голос, дурманящий и тихий, врезается в сознание, бьёт по уязвимым местам, не жалея девушку, обволакивает и обдаёт таким спокойствием, что следующий визгливый крик кицунэ принимает, как должное. Она всем своим естеством чувствует силу, пронизывающую её насквозь, будто моросящий холодный дождь окатывает с головой, и Мэй больше не боится.        Кицунэ, сдерживая в кончиках пальцев магическую силу, прикрывает глаза, на секунду забываясь, и вспоминает каждый ценный миг, проведенный с ним. Осознание того, что одни мимолётные касания и его шёпот, с давно полюбившейся хрипотцой, придаёт ей решительности, приходит так же быстро и оглушающе, как страх неизведанного. Девушка резко распахивает глаза от ужаса и понимает, что дышать больше невозможно: воздух настолько спёртый и вязкий, что она невольно хватается за шею и откашливается. Магия растворяется, затуманивая тоскливый взор, и девушка опускается на колени, когда последний враг из клана Тенкай падает на застеленную снежным покровом землю, пачкая своей кровью белоснежную скатерть.       Прислушиваясь, Мэй прижимает к себе потрескавшиеся оледенелые руки, щурит глаза от усилившегося ветра и бежит, что есть сил в сторону деревни в надежде, что все живы, что он жив… Природа гневается, а лесные жители, в том числе и ёкаи, поднимают неумолчный шум, ликуя над сокрушительной победой. Хруст снега под ногами становится громче и неприятней, а витающий в воздухе острый запах крови, от которого у девушки подкашиваются ноги, пропитывает каждый сантиметр земли. Она набирает полную грудь воздуха и шумно выдыхает, вбивая в себя крик, который рвётся наружу. Мэй справляется с колючей болью в боку, руками себе помогая добраться до клана, а рубчатая рукоять ножа всё так же висит на левой кисти, придавая ей смелости проходить через заросли, усеянные трупами.       Она не вглядывается. Не смеет поднять глаза на холодные окоченелые тела в страхе, что она найдёт то, о чём боится даже подумать. Поэтому быстрее продвигается вперёд, как вдруг замечает тёмную фигуру, сгорбленную под раскидистой ивой, и не верит своим глазам, испуганным и блёклым. Кицунэ останавливается и сразу же намертво прирастает к почве, улавливая запах осенней листвы и родное размеренное дыхание. Тут же срывается с места, крепче сжимая израненные ладони, и падает в объятия человека, чьи руки по локоть в крови. Мэй это прекрасно знает.       Она не обращает на это внимание.       Одинокая слеза скатывается по щеке, когда девушка чувствует на себе его сердцебиение. Когда его сухие губы касаются исцарапанной от веток скулы, когда с тихим вздохом он робко прикасается подушечками пальцев к ладоням, утратившим от мороза чувствительность, когда тень ухмылки скользит по его лицу, и он — чудо! — улыбается, тогда Мэй отчётливо понимает, что теперь, раз и навсегда, она будет охранять его, будет спасать от неминуемой смерти и беспрекословно жертвовать собой ради его бездонных глаз и трепетной ласки его рук. — Тише, нежная, — ниндзя мягко прижал кицунэ к своему телу, останавливая дрожь. — Я боялась. — Я тоже.