Соловей и Ива

Когда отвечают губы, От счастья кричу беззвучно. Ты меня слышишь

      Открыв крышку люка, они выбрались на смотровой помост… — Здесь так спокойно…       Я запомнил каждое мгновенье, проведенное с тобой в тот долгий зимний вечер. Помню твои алые губы; словно в медленной агонии я ловил каждый поцелуй, тобой подаренный, а ты была несказанно счастлива, утопая в моих нежных объятиях. Мне показалось, бледная луна даже спряталась за низкими облаками, сверкая в мрачной ночи. Не мешала мне любоваться твоими тонкими чертами и молочной кожей, на которой слегка подступал красный румянец, наверное, от понимания происходящего. Помню твои руки. Холеные. И ведь они в бою от страха покрепче держали мой вакидзаси.       Зачем тебе нужно было оружие, красивая? Острей меня, кажется, ты ещё не встречала.       Сейчас воздух такой вязкий и холодный, что дышать становится невыносимо. Рядом с тобой всё казалось лёгким и волшебным, да и сама ты, сошедшая с гравюр самых искусных художников, невообразимая. В груди мучительно щемит, разрывает лёгкие. Неужто душа? Та самая, тебе одной нужная. В ту глухую ночь твои тихие слова были слишком громкими, перебивающими капли моросящего дождя, бьющего о крыши домишек. Знаешь, без тебя я бы и не знал, что бывает больно. Ты чувствуешь, Мэй?       Больно.       Я просыпаюсь в надежде ощутить твой дурманящий аромат весны. Сейчас ледяная зима. Похоже, она длится уже второй год. Может, третий. Я потерял время там, где и своё сердце, некогда тебе принадлежащее. И я совру, если скажу, что оно больше не твоё.       Признаться, мне было трудно. Иногда, когда ещё темнело рано, я выходил на задний двор и смотрел в ночное, безоблачное небо, на котором алмазные россыпи звёзд становились всё ярче. Но их как-то мало, совсем не то, что тогда, поздней осенью. Я вглядывался до тех пор, пока самая красивая звезда не заискрится красным свечением, а потом уходил обратно в одиноко стоящий дом с мыслью о том, что тебе хорошо.       Я всегда жду тебя на своей кровати. От забывчивости или спросонья я иногда поправляю одеяло на твоей стороне, чтобы было теплее.       Скажи, ты ведь не мёрзнешь? Твои руки всегда были такими холодными…       Мэй, помнишь тот расписной веер, который ты так беззаботно подкидывала и ловко ловила в свои ладони? Ты станцуешь для меня сегодня во сне? Обещаю, я запомню.       Я подарю тебе все веера Империи Нойрё и к каждому закажу по наипрекраснейшему кимоно, лишь бы ещё раз увидеть твои блестящие от радости глаза, обрамлённые длинными ресницами. Мне всегда казалось, что твоя улыбка — моя самая верная погибель.       Я был прав.       Твой голос ещё звучит в моей голове, напевает мне сладостную мелодию с первыми лучами солнца, заставляет вскакивать с постели и чувствовать лёд, пронизывающий всё искалеченное, бесполезное тело. Чувствую под шершавыми пальцами рубец, который мне подарила меткая стрела в той западне под землей, и вовсе ломаюсь на части. Спасла никем не спасенного.       Мне нравится твой голос, нравится, когда молчишь, когда поешь и шепчешь, а ветер с неистовым ураганом приносит все твои слова. Скажи мне, ты ждёшь меня?       В кошмарах мне снится то самое мгновенье. Я сдался.       Окровавленное, уставшее тело последней кицунэ лежало в крепких руках разбитого синоби. Боги не слышали его, а время поспешно тянулось, пробивая свои проклятые секунды. На земле ещё не было настолько счастливых созданий, и в то же время несчастных до полусмерти, что каждый вздох приносил радость, а после — неминуемое молчание.       Мэй прикрыла бледные веки, изо всех сил прижимаясь к родному человеку. — Здесь так спокойно...       Дождись меня, красивая. Мы скоро увидимся.