Соловей и Ива

В пору цветенья Вишни сродни облакам — Не потому ли Стала просторней душа, Словно весеннее небо…

      Весна незаметно постучалась в закрытые врата Империи Нойрё, принося с собой сладкий запах вишен и слегка холодную свежесть южных ветров. Каждый рассвет стал встречаем маленькими птицами и юной кицунэ, которая навечно влюбилась в розовые лепестки сакуры. Поправляя расшитое серебром кимоно, Мэй вдыхала долгожданную весну снова и снова, пока лёгкие не забивались счастьем, пока сердце не выпрыгивало из груди, и пока улыбка не касалась девичьих губ, от чего сразу странный порыв, в душе появившийся, велел ей во что бы то ни стало стать счастливой. Хотя бы в эту красивую пору.       «Кадзу уже проснулся… Заварю его любимый чай. Поделюсь своим теплом с ним, может, сегодня он что-то расскажет?»       Попытки разговорить на удивление молчаливого синоби были настолько тщетны, что девушка нехотя опустила руки: узнать его никак не получилось. Стало быть, он не хотел с ней делиться переживаниями, своим прошлым? Кто же поймёт этих крадущихся? Желание быть для него нужной, быть с ним рядом росло поминутно и с такой силой, что порой Мэй ловила себя на навязчивой мысли: «стоит остановиться». И хоть душа выворачивалась наизнанку, моля о том, чтобы она ни за что не привязывалась так скоро к человеку, гейша не слушала. Терпела, сжимая руки в кулак, и шла к нему в родные и тёплые объятия, словно весь этот затерянный мир был сосредоточен только в нем.       Сегодня, вероятно, звёзды сошлись в правильном замысловатом порядке на тёмном небосклоне. Впрочем, именно небо было причиной терзаний в последнее время очень скрытного мужчины.       «Белый пион» уже был заварен, когда заря начала отчётливо обрисовывать контуры елей на горах. Мэй, совершенно случайно узнав о любимом напитке Кадзу от ехидного дедушки Чонгана, старалась почаще радовать синоби белым чаем. Слегка язвительная ухмылка тронула губы девушки, когда она вспомнила о том, как от беспредельной радости хлопнула в ладоши, лишь услышав хоть что-то о предпочтениях ниндзя со злыми глазами.       Выйдя на улицу, крепко держа поднос в руках, Мэй почувствовала тёплый аромат весеннего воздуха и касания первых лучей светила. Находя в этом некоторое умиротворение, она прошла вдоль дорожки, наблюдая, как ветер тревожит мелкой рябью зеркальную гладь воды. Всё вокруг цвело, пестря яркими красками, а шорох листвы доносил мягкие трели птиц, и, казалось, пела сама природа. — Доброе утро, — кицунэ застала Кадзу за книгой, — Заварила чай… Не помешала?       Мужчина благодарственно кивнул девушке, принимая маленькую чашку. Поманил сесть рядом, возвращая улыбку. — Не мешаешь, радостная, — Мэй присела на циновку рядом, расправив складки кимоно, — Отчего же? — Погода чудесна! Ты так не думаешь?       Синоби воодушевленно обвел взором приход ранней весны, напоминающей жаркое лето. Остановился на девушке, устремившей изумлённый взгляд вдаль — на небо, и на вдохе улыбнулся мыслям, что чудесней румяной красавицы — воплощением настоящей весны, здесь никого и ничего быть не может.       Кадзу молча согласился.       Мэй всем лисьим нутром ощущала его колючий взгляд, словно хищник наблюдал за маленьким зверьком, и прятала улыбку в расписном красном рукаве. Атмосфера в доме ниндзя была такой расслабленной, что и девушка невольно задумалась о пении птиц, которое доносилось с распускающихся деревьев. Не зная, сколько прошло времени, она заметила, как Кадзу отложил книгу.       А глаза кицунэ хитро блеснули, увидав, как он засиял от блаженства, сделав глоток душистого чая. — Любишь читать? — Нет, — мужчина понял намёки девушки. Решив, что уже стоило бы рассказать самому о себе же, иначе весь клан растрезвонит про необщительного Кадзу этой любопытной, тихо добавил: — Писать люблю.       Девушка не скрыла удивления, изящным жестом поправив прическу. — Если интересно, хитрая, принесу записи.       Безобидные вопросы девушки неожиданно превратились в настоящую игру. Теперь, зная, что лисица не откажет себе в удовольствии прочитать хокку синоби, Кадзу ухмыльнулся, разрешив себе понаблюдать за краснеющей миловидной девушкой. Между ними воцарилось секундное молчание, прямой взгляд ниндзя встретился с лукавыми глазами кицунэ. Оба были хороши этим поистине волшебным днем, и, похоже, на заднем дворе дома воздух стал разряженным.       «Вижу, что играется. Но ведь мне взаправду любопытно…»       Мэй, усевшись поудобнее на широкой циновке, согласилась, следя за тем, чтобы голос предательски не дрогнул.       Спустя время (кицунэ не успела тщательно продумать незатейливый план действий, чтобы, чего доброго, не испортить происходящее) Кадзу вернулся с пожелтевшими листами, которые были вдоль и поперек исписаны стихами. Сел намного ближе, бок о бок, наверняка случайно коснувшись руки Мэй, и протянул свою душу в нежные руки родного человека.       Она с восторгом и с плохо скрываемым упоением листала хокку, вчитываясь в каждую строчку, проживая дни прошлого вместе с возлюбленным, без тени смущения. Кадзу глядел на неё, замечая, что точно самое сказочное, что существует в этих живописных окрестностях, принадлежит только ей. Чего таить, даже он был полностью во владении юной гейши, и она, сама того не подозревая, с каждым искусным движением притягивала синоби всё подле себя, маня в ловчие сети.       Светлее этого прелестного ёкая он бы не сыскал и за десятки тысяч лет.       День уже во всю разгорался, а на краю деревни нашли безмятежный покой двое молчаливых людей. — Красивое… Когда ты его написал? — Мэй показала на одно хокку, а Кадзу незаметно напрягся. — Это была первая весна в клане, — ниндзя аккуратно приобнял девушку за талию. — Я тогда, нежная, боялся. После случившегося… не смог спокойно глаза поднять: сакура напоминала мать; каждая птица в небе — отца. Однажды Сатоши это заметил. Отвел меня на самую высокую гору и молча уселся на краю обрыва. — Так… — Я разозлился. Вокруг эти вишни, громкие птицы. И непонятный Сатоши с его дурачеством… Смеешься? В детстве-то он похуже был. — Прости, — девушка заставила себя сосредоточиться. — Как сейчас, жарко было… — Мне не нравится.       Юный ниндзя, еще недавно пришедший в клан Наито, отрешенно глядел на незнакомое лицо, хотя имя его знал точно. Доверять незнакомцу он не стал, но всё равно, не теряя особую бдительность, смотрел себе под ноги. Заря только-только начала заниматься, и дышать на утесе было легче, ровнее… Мальчик с обрубленной стрижкой и бледной кожей, сидя поодаль на прохладных камнях, раскрыл глаза, устремив шутливый взор на ребенка, еще не понявшего мир синоби. — Да? Я думал, ты своим мрачным видом благодарности мне выражаешь.       Кадзу пропустил мимо ушей неудачную шутку, всё так же смотря в одну точку на земле. — Зачем мы здесь? — Тебе небо не нравится. — Нравится, — возмутился мальчишка. — Нет. — Почем тебе знать, странный? — Ты не смотришь на то, что не нравится. — На тебя же смотрю. — Без ножа зарезал! — Сатоши громко рассмеялся. — О чём ты думал там, на горе? Небо совсем рядом, и сакуры пестрят… — поинтересовалась Мэй. — О том, что гримироваться Сатоши было бы труднее с синяками.       Девушка опешила. — Ты его ударил? — Нет, пугливая, — Кадзу коснулся губами ушка кицунэ. — Хотелось, но не успел. Улыбчивый вынудил наверх посмотреть… Увидел тогда сокола белого. Это Такао был.       Жуткие бессвязные воспоминания того дня, когда в заснеженном лесу она познакомилась со всеми лицами дзёнина, врезались в сознание Мэй. Она задумчиво кивнула, внимательно слушая рассказ. — После весеннее небо не ранило. Вишня тоже не была виноватой. Я и с магом познакомился: научил медитировать, успокаиваться…       Первый по-настоящему весенний день уже скрывался за горизонтом, уступая новому, не менее прекрасному. Мэй засыпала с улыбкой на лице, слушая, как рядом спит Кадзу, прижимая её к себе сильнее. Ощущала всем телом его дурманящий запах ещё той злой осени, когда крепкая красная нить натянулась до предела и столкнула две потерявшиеся судьбы. Каждое испытание связывало сильнее, словно не было конца их радости.       И не то, чтобы Кадзу привязался к своей на диво красивой и неожиданной спасительнице с первого взгляда… просто было в ней что-то, что, несмотря на всю её застенчивость и скрытность, заставляло чувствовать в ней собственную родную душу, будто они уже давно были знакомы.       Просто очень долго не виделись.