Мадре

Изящная и горделивая, томная краса старого замка, брошенного в повседневности, но бурливого и живого в редком торжестве, вновь приняла этим вечером в свои объятия величавых гостей. В Светском дому, как теперь величали бывшее королевское обиталище, собирались по случаю все высшие сословия, родовитая знать, князья и купечество, и, временами, даже члены священного «Совета Державных». Сами властители Гантийских земель и судеб снисходят до посещения этих зал за краткими светскими увеселениями, всякими, каковые позволяла степень их воцерковленности, или же, что более часто, за новыми доносами и поклепами. (Когда еще собрат оклевещет собрата охотнее, чем при милой великосветской беседе с инквизитором при бокальчике хорошего портвейна?). Каменные колонны зала стремились ввысь, в растрескавшийся потолок, усеянный серыми, рваными жилками. Жилки, словно глухие молнии, рассекали «небо» этого замка, но в окружении золота и блеска они не производили дурного впечатления. Эта неприятная деталь вот уже который год не обращала на себя внимания, затесавшись подле прекрас и изяществ. К тому же, потолок был настолько высок, что разглядывать там маленькие витиеватые неровности было даже абсурдно. Восхищенный взгляд цеплялся за благородство львиных скульптур, переливающихся охристой бронзой, за эллинские фрески на витражах при крыше, за ослепительные отсветы на розовом золоте люстры, но никак не за трещины на потолочной штукатурке. Единственный, кто мог бы недовольствоваться этими несовершенствами - беспокойный, чванный Дух Замка, страстно желающий залечить свои крошечные серые ранки. ... И вот вновь лакеи в белых портупеях распахнули громоздкие двери с серебряными гербами, на которых были выгравированы бутоны золотых фиалок. Вошла семья. Мужчина, одетый в пафосный смокинг, то и дело с надменным лицом одергивал ворот белоснежной выглаженной рубашки и поглаживал себя по черным усам, пущенным на итальянский манер. Он был вытянут кверху как струна благодаря статной осанке, широкие плечи были так отведены назад так, что казалось, что даже дышать ему было затруднительно. Это был именитый торговец месье Де-Фа. Его однофамилица и жена Адель в этот вечер была особенно грустна, но в тот же момент прекрасна во всей своей натуре. Она была, подобно дебютантке, в белых шелках, на которых блестели золотые извилины. Они шли в обрамление открытому верху ее платья, из-за которого еле-виднелись верхи ее грудей, как обычно перетянутых жестким бежевым корсетом. На пышные плечи особы лег белый заячий мех, который лишний раз подчеркивал белизну ее лица. Куда менее сдержанно была разодета их двенадцатилетняя дочь. Маргарет походила на пиршественный торт. Нижний, уходящий в пол, парчовый слой платья походил оттенком на приморский голубой, но с ядовитой зеленцой. Над ним нависал от пояса до колен флуоресцентно-малиновый пласт, на котором красовались стройные рядки желто-зеленых атласных ленточек. Шляпа, громадная, примерно с пол роста самой девочки, была выполнена в стиль верхнего слоя, такая же помпезная и яркая. Девочка окинула высокопарным взглядом всех присутствующих. Манерные дамы с перьевыми веерами, их услужливые кавалеры ­– все они не были ей интересны. Наконец она увидела элегантную сверстницу в розовом платье с мелкими жемчужными оборками. Она беседовала с веснушчатым худосочным мальчишкой, постоянно поправляющим галстук-бабочку. Маргарет направилась в их сторону, придерживая перед собой подол за желто-зеленые ленточки. Адель проводила дочь отстраненным взглядом и задумчивой улыбкой. – Эге-е-ей! Вильям! Какие люди! – дружелюбно развел руками Де-Фа, завидев в меру упитанного мужчину в бордовом смокинге. Однако, тот не разделил с ним радости свиданья. Он озлобленно поднял одну широкую бровь и демонстративно развернулся в противоположную сторону зала, где женщина в черной кружевной шляпе активно выпрашивала что-то у седого владельца детского приюта, тряся перед ним какими-то бумажками и старыми письмами. – Доброго вечера вам, Фасильен! – к паре подошел тучный барин в черном смокинге. – Madame... – он бесцеремонно тряхнул нежное пястье Адель. – Наконец-то самая красивая чита сливок общества посетила наше скромное торжество! Адель отвела болезненный взгляд на золотую колонну. – Как обстоят дела с вашей новой мясной фермой, Ля-Френ? – начал обыкновенную беседу Де-Фа. – О! Продажи баранины возросли практически в два с четвертью раза, в сравнении с прошедшим месяцем, – собеседник с самодовольным выражением лица поправил тонкую бородку. – А как поживают ваши торговые суда? – Вы знаете, не хуже. Мы ныне на мидии разживаемся, очень уж хорошо идет обмен... Выслушав еще пару светских условностей, Адель кивнула мужу, невербально попросив разрешения удалиться. *** – Вы ведь... покажете себя в зрелищах, Марго? – девочка в розовом платьице одарила сверстницу приветливой улыбкой. – Весьма посредственный способ начать беседу, Камилла. – Простите... – девочка непонимающе захлопала черными ресничками. – Я ведь, верно, могу засомневаться в вашей осведомленности о моих успехах и счесть это за оскорбление. – Э-э-э... – Камилла отшатнулась, словно хотела убежать, но тут в разговор вмешался веснушчатый парниша. – О каких успехах вы говорите? Об очередной успешной сделке ваших родителей, на этот раз с гимнасткой Марьяной Кельт? То, что она – наставница вашего превосходительства по танцу – не ваша заслуга. – С вашей стороны нецелесообразно ссориться с будущей королевой фестиваля, – Маргарет вздернула носик, еле сдерживаясь до пары ласковых в адрес новых знакомых. – Вы, должно быть, запамятовали, что ваша возможная, – он подчеркнул последнее слово, – коронация на этом праздничке не прибавит вам почета и власти. Это лишь формальность, а награда – сущие копейки, которые вертятся в нашем кругу каждый вторник. Марго надула щеки, побелевшие от злости, пытаясь быстро надумать дерзость по-красивее, но ее размышления были прерваны знакомым переливчатым голоском. – Миледи и джентльмены, – Адель тепло улыбнулась, – изволили открыть малый зал. – И?! – Маргарет выгнула бровку, взглянув на мать как на надоедливую муху. Хотя, наверное, даже для мухи, находись она в этом зале, девочка подобрала бы интонацию поуважительней. – Я предлагаю вам покинуть эту шумную залу и посетить ту. У меня как раз на такой случай поджидает парочка легенд и историй, которые моим юным друзьям обязательно понравятся, – она попыталась приобнять дочурку за плечико, но Маргарет демонстративно и брезгливо отшагнула в сторону, будто белоснежное платье матери было залито ни чем иным, как помоями. А вот мальчик и девочка, услышав предложение, наоборот, по-детски, как им и подобает, засияли, казалось, даже не секунду забыв о манерностях, которые им наказали родители. Аура Адель, как будто согрела их одним своим веяньем. Камилла закружилась на месте, придержав маленькими пальчиками легкую розовую юбчонку, мальчуган тоже согласно закивал, бодро выправив черную бабочку. *** В малом зале было тихо, в продолговатом коридоре, ведущем в него, тоже. Адель уместилась на велюровую красную подушку. Рядом, подмяв под себя платьице, присела Камилла, по другой бок уместился мальчишка. Марго брякнулась на самую дальнюю танкетку, всем своим видом показывая: «Я не с ней». Но мадам Де-Фа уже не расстраивалась, печали или недоумения не мелькнуло на ее личике. Она приобняла двух своих верных слушателей и спросила, по очереди поворачивая голову то к одному, то к другому: – Вы слышали, что твердят в народе о возникновении Фестиваля Цветов? – Не-ет... – в унисон протянули дети. – Расскажите! – Камилла придвинулась еще ближе к Адель. Та ласково захихикала, потрепав Пьера - веснушчатого мальчика, по голове. – Ну хорошо, улепетали, расскажу... – она нарочито посерьезнела, медленно проведя по воздуху растопыренными пальцами, будто колдуя. – Это довольно молодая легенда... а может не легенда, кто знает? Это случилось около полувека назад, когда не пришел еще в Державные наш справедливейший падре Тревор. «Вечер. Народ собрался на казнь старушки, обвиняемой в черном колдовстве. Однако, люди пришли на судейство не просто лицезреть на предсмертные муки ведьмы. Эта старуха была знаменита на всю Руну своими целительными настойками. Она творила чудеса в своем домике на окраине города. И люди пришли к эшафоту мятежствовать. Но инквизиция была непреклонна и изо всех сил стража сдерживала бунтовщиков. Под ногами старухи начали разжигать костер. Тут один мальчик из толпы закричал: «За что вы ее? Она спасла мою маму от чумы!» Старый инквизитор же закричал в ответ: «Она грешна, а грех должен быть уничтожен!», на что мальчуган достал из-за пазухи цветок, сияющий ярче полуденного неба и сказал: «Пусть костер, разрастающийся под ее ногами, символизирует ее грех, а цветы, которые каждый благодарный бросит ей под ноги в знак отпущения будут пусть символом добрых ее деяний!». Каждый пришедший тут поднял вверх по Небесной Лилии. Так величали тот цветок. Люди начали по очереди забрасывать ими кострище. Цветов оказалось так много, сколько было благодарных старушке-ведьме людей. Вскоре костер затух, а из-под ног женщины восходило сияние, такое же яркое, какого сияние ее души. С тех самых пор на этом самом месте и проводят Фестиваль Цветов, в знак восхваления добрых дел и прощения всего дурного.» После рассказа Адель на несколько мгновений воцарилась томная тишина. Даже Марго оглядела мать по-новому, оценивающе, как она смотрела на Эли, когда та начала философствовать. – Я тоже хочу такие цветы! – Сейчас они уже не растут, Камилла. Они остались лишь в легендах. – Адель закончила поправлять прическу девочки. – Леди Де-Фа, а это все действительно было? Вы же давно живете, вы должны знать... Ой... – мальчик поперхнулся, поняв, что сказал нечто не очень вежливое, но мама Марго лишь захихикала. – Не настолько давно, Пьер, – она вовсе не по-великосветски хлюпнула носом, – возможно это и было, возможно нет. Говорят, что люди и вправду забросали костер одной дамочки травой и цветами, а остальное додумали городские сказочники, чтобы привлечь внимание к новому благотворительному фестивалю. – Значит Небесных лилий не существует? Адель было приоткрыла губы, чтобы сказать что-то, но вдруг неведомый тихий шум за дверью заставил ее обернуться. Мелькнула тень. Маргарет, все это время сидящая неподвижно, встрепенулась и громко, угрожающе воскликнула: – Кто здесь?! По длинному коридору прошуршали рассыпчатым эхом торопливые отдаляющиеся шаги и звук трения ткани тяжелого плаща о каменный пол. – Вернемся? – предложила Адель, чувствуя, как внутри все замирает от какого-то мрачного предвкушения. *** Лакеи отворили дверь перед вновь пришедшими. Маргарет шла последней. Как только перед ее матерью, ведущей за руку Камиллу и Пьера, распахнулась дверь, она впопыхах, с хрюком одернув перекрутившийся подол. Ударила запястьем по съехавшей набекрень шляпе и выправила спину, вздернув набеленный носик, а после прошла в залу вслед за другими. К ее удивлению, больше не было бьющего по ушам громкоголосья и наигранно-жарких приветствий. Все затихли и лишь сдавленно шушукались, украдкой посматривая на противоположные ворота во вторую малую залу, в которую чаще всего наведывались переговариваться тет-а-тет встретившиеся на местных гала-концертах высокопоставленные министры и чины. И открывалась она зачастую лишь по особенному поводу. Адель тут же начала искать глазами мужа, но месье Де-Фа нигде не оказалось. – Извиняюсь, миледи, – она остановила направляющуюся к столику с эклерами, женщину в черном, – вы не видели мужа моего, герцога Де-Фасильена? – Видала, милая, – тон леди напомнил Адель похоронный плач старух у могилы своих внуков, такой же надрывной и заплаканный, – он удалился с его Справедливостью Эсвальдом, – дама кивнула в сторону переговорной и отдалилась в ту часть зала, где народ толпился наиболее густо. – Благодарствую... – в спине у девушки похолодело. – Падре здесь? – она не до конца осознала, что сказала это вслух, да еще и неприлично громко. – О, да, – заговорила вдруг с ней незнакомка в бежевом платье, которая явно расслышала только последний вопрос из беседы Адель и женщины в черном. – Я слышала, он будет судить фестиваль цветов, как представитель Совета в этом году. Многие желают воспользоваться его... – она понизила голос, перейдя на шепот, – скопидомством. Шепот девушки, все же, был достаточно слышимым в стихшей зале для того, чтобы к ним обратилась еще одна дама в компании молодого человека располагающей наружности. – И не говорите, милочка. На что только люди не пойдут, дабы чадам своим угодить. Фестиваль этот под его началом всегда - состязание вовсе не талантов, а кошельков. – А разве плохо это? – заговорил молодой человек. – А разве нет? – А посудите: приз – золота. А ежели заплачено самым добротным дворянином за почет для его дитяти, всем благо: победители такие зачастую отказываются от куша в пользу благотворительностей, ведь для всего местного общества эти деньги – часовой достаток. Боле скромного достатка дворяне тоже не особенно многое утеряют. – Вы заблуждаетесь. Детям нашим почет такой – вред, – дамочка раззадорилась, в ней взыграла, видимо, ее натура спорщицы. А Адель молчала, вперив умоляющий взгляд на широкую дверь переговорной. Ей не доставляли наслажденья споры и интриги. Хоть, речь шла сейчас, по сути, о ее семье, она предпочла утаить ото всех свое мнение. Тем временем молодой человек с вызовом посмотрел на свою спутницу. – И в чем это вредит, позвольте? Дамочка вскинула голову и в нее будто в один момент вселилась служанка Эли, заставив рассуждать в похожем контексте. – Кажется, говорят в народе, что дети-цветы жизни. Вообразите, что вы посадили... прекрасный... цветок!... И вот, одно дело удобрять, поливать... ухаживать!... закрывать от палящего солнца... позволив ему укрепиться корнями и... самостоятельно растить свои листья, а другое дело – возвести младой росток в сырую почву и то и дело... дергать его за еще неокрепшие листья вверх!.. надеясь, что он взрастет от этого скорше и более охотно будет тянуть ветви... к сооолнцу...! – в течении всего монолога она корчила что-то, топала ногами, нагибалась к полу, изображая то посадку, то полив, махала руками, демонстрируя траекторию падения солнечных лучей. В общем, пыталась изобразить из себя мима, что довольно веселило присутствующих, вкрадчиво вслушивающихся в беседу. – Довольно красивая аллюзия, мадам, но в современных реалиях довольно спорная. Я бы отметил... – хотел продолжить тему молодой человек, который единственный, верно, не забавился, а в действительности пытался разобрать речи оппонентки. Но зрелищному спору не суждено было продолжиться. Раздалось короткое стенание, хриплый вздох... Женщина в черном стояла до этой самой секунды в окружении дам и джентльменов, которые безуспешно пытались внятно расслышать ее низенький заплаканный голос. Она тыкала дрожащим пальцем в верхнюю строку некого свитка и все говорила-говорила, без остановки. И вот, поседевшая дамочка в теле отвела в сторону эту женщину и сообщила ей что-то с таким лицом, с каким почтальоны обычно доставляют похоронную бандероль. И вот дама в черном пошатнулась... попыталась закричать. Из ее глаз полились соленые ручьи. Через мгновение она лишилась чувств. Зал замолк. Гудящая тишина сотрясла дворцовые комнаты. Женщина упала назад, на руки неизвестной юной леди с заплетенными в бараночки косами. Тут же подбежал толстяк в бордовом смокинге и принялся трясти за плечи страдалицу, по-видимому, свою жену. – Лена! Лена, Боже правый! Очнись, Лена! Названная Еленой, почувствовав прикосновения знакомых рук, слегка приоткрыла глаза. С ее губ сорвались три еле слышных слова: – Они... убили... ее... Женщину забил тремор, схожий со старческим. Даже, казалось, в считаные секунды волосы ее поседели, а кожа на лице сделалась пегой. А вот ее муж среагировал куда более сдержанно. Все его нутро встрепенулось, но больше от вида страдающей супруги, чем от услышанного. Он перекинул ее правую руку через свою толстую шею и потащил еле идущую супругу к двери. Вскоре подбежали лакеи и помогли ему. Женщина все это время что-то неразборчиво бормотала. ... Стоило воротам громыхнуть за их спинами, закрывая пару от любопытных, бдящих глаз, зал взорвался обсуждениями и возгласами. Кучной стайкой дотошные сплетницы и их видные кавалеры окружили седую пышногрудую даму. Они словно мухи роились вокруг нее и раздражали своим бестолковым жужжаньем, чем временно ввели даму в ступор. Однако, в недолгий. Она одним приказным жестом утихомирила толпу и ливень из неразборчивых звуков начал постепенно стихать. Через минуту часть любопытствующих, точно осознав свою бестактность, удалились из эпицентра потасовки, сделав вид, что ничего и не случалось. И вот, когда остались подле пожилой дамы лишь немногие, по-видимому, ее знакомые и друзья, она принялась охотно отвечать на расспросы. – Такс... значится... подошла ко мне миссис Денерон, по поводу, вроде б, дочери своей утерянной. А я случаем бывала в криминальном районе Лондона... И, такс уж вышло, в архивах дела, к которому изволили меня приставить, имя нужное для сей миссис оказалось, – (Леди оказалась бывалым аглицким барристером), – Хищена была дочка ее для дела нечистого. Торговали те деляги органами. Не по своей воле отдалась дитятко на растерзание операционных ножей... Боле того, скрылись те душегубы. Ныне, насколько мне известно, где-то в этих местах промышляют, поэтому меня и командировали, собстно. Скрытные они, плуты. Бедный люд, кажется, знает об их делах, но увы, не в их интересах распространяться об этом. В отставку меня удалили ранее, чем я закончила это дело. С сожаленью или, к счастью, теперь уж и не ведаю. Такс вот. Что касалось карьеры дамы, никто ничего практически не уяснил, но зато о Денерон и ее несчастье выводы сделали сразу же. – Бедная, бедная девочка! – Бедная ее мать... – А я слыхал, что Лена Ден не так чиста в своем несчастье, как можно было подумать о ней по сегодняшнему происшествию. – Именно. Слышно было несколько годов вспять, что ребенка несчастного потеря – вовсе не зловещая случайность. Продала она ее. – Я водила с ней дружбу когда-то и наблюдать мне приходилось, как искала она утерянную дитятку до этого самого дня. Обман это был. Сплутовали перед ней люди недобрые. Одурманили ее те деляги, плуты бессовестные! А вы, извольте молчите, раз ведаете лишь поверхностные сплетни. Не позорьтесь. Споры по поводу чести женщины в черном продолжались еще, казалось, нескончаемо. Все это время Маргарет стояла, прислонившись полу оголённой спинкой к стене возле двери переговорной. Она слушала, наблюдая за экзальтированными сплетниками с такой гримасой, словно она злодей, взирающий на предсмертные муки своих врагов. Ее забавило, с каким энтузиазмом эти людишки тратят время на обмусоливание чужих косточек. Они могли бы, к примеру, дать кому-нибудь взятку или завести дружбу с влиятельными людьми, как, собственно, и поступил ее отец. И от осознания этого негласного превосходства на душе у Маргарет становилось хорошо... Адель тоже держалась стороной, но злорадства и горделивости воцарившаяся суматоха в ней не возбуждала. Она была уже по своему обыкновению странно-задумчива и изредка надпивала из посеребрённой чаши крепкое терпкое вино. Из-за возникшей неурядицы все позабыли, что за толстостенными воротами заседает, между прочим, ни много-ни мало один из членов правительства, но вот внезапный скрип огромного старого засова заставил всех мгновенно спохватиться об этом и в момент приумолкнуть. По паркету центральной залы загрохотали широкие подошвы высоких черных кряг. Вошел верховный судья инквизиции – великий падре Эсвальд III. Лицо его было вытянутым, в крупных морщинах на лбу, подбородок смотрелся удлиненным и угловатым, жесткие волосы с благородной сединой были зачесаны назад, однако он выглядел еще совсем молодым. Увесистая ткань благородной мантии перенимала на себя тускнеющие отблески яркого освещения залы. Тяжеленный серый плащ медленно и протяжно волочился за хозяином, блистая своим ярко-красным шевроном бархатистого державного герба. Отражали свет и его глазищи, которые смотрели, как им и подобает, угрюмо, сурово, тяжело. Настолько тяжело, что смотреть в них было невозможно без страха и уважения, однако он не производил впечатления злодея и головореза, наоборот - он словно нес на своих плечах бремя беспристрастности и нравственности. Де-Фа шел подле. Он заложил руки за спину и его плечи оказались отведены назад еще сильнее. Он принял вид самого величавого вельможи и смотрел на собравшихся людей так, точно они приклоняли головы перед ним, а не перед почтительным гостем. Эсвальд прошелся взглядом по залу и слегка приподнял руку, позволяя всем отныне держаться при нем вольно. – Грегори, – он обратился к герцогу Де-Фа. – Выждите с минуту, друг мой. Де Фа даже фыркнул, растянув сухие губы в удовлетворённо-высокомерной усмешке. Он горделиво осмотрел зал, остановив взор на дочери. Маргарет ответила ему согласно-надменной улыбкой, а затем показательно обстреляла блестящими глазенками практически каждого гостя, якобы говоря: «Да, да, посмотрите, с кем мы изволим дружбу вести!». Тут падре неожиданно направился к дамочке с косичками-бараночками, той, что подхватила Денерон, когда та упала. Она еле слышно пискнула и невольно отшагнула назад. А он приблизился к ней практически вплотную. Она покраснела и начала поправлять свои косы руками, так, точно хотела их спрятать под свою розовую перьевую шляпку. И неспроста, ведь ее блестящие медные волосы в свете бронзовых факелов, отливали золотисто-рыжим, а радужки боязливо мерцали светло-зеленым. – Ну, ну, леди, не бойтесь, умоляю, – он мягко подхватил холодными длинными пальцами ее подбородок и приподнял ее голову так, чтобы девушка посмотрела на него. – Ваши распрекрасные милые черты, вопреки кривотолкам, еще не повод подверчь вас аутодафе. Я не страшен вам, как и любой честивой женщине, вверяю именем священного суда. Выражение лица девчушки тут же поменялось. Теперь она уже не смотрела на инквизитора, точно на смерть с косой. Она приоткрыла губы, словно перед поцелуем и захлопала глазами, смотря прямиком в его ледяные глаза, так словно она глядела на родник посреди пустыни, что не ускользнуло от проницательности мужчины. – Не желаете ли подарить мне танец? – он вежливо и моментом даже самодовольно протянул юной особе мускулистую руку. – Да... – это все что она смогла вымолвить, опуская свою маленькую ладошку в его. Зазвучали виолончели, и он закружил ее в медленном вальсе. *** На прокуренную темную улочку замерзшей пеленой легли сумерки. Кричали вороны, из-под ног во все стороны разлетались пегие голуби, разбрызгивая остывшие лужи грязи. Кара вышла на шумную улицу, где хохочущими табунами веселились пьяньчужки, некоторые из них нагло лапали куртизанок в коротких желтых юбках. Кара ускорила шаг, стараясь не обращать внимания на непристойные компании. Но, естественно, без внимания ее не оставили. Отовсюду посыпались ругательства, плевки, тычки пальцами. Но к такому девушка уже давно привыкла. Она почувствовала некоторое облегчение, когда свернула в совершенно безлюдную подворотню. Кара развернула комок старой бумаги с картой, которую любезно вырвала из той толстенной книги ее новая знакомая, перед тем как окончательно выпроводить. Тут же в голову девушки закрались тысячи вопросов и мыслей. Она раздумывала о той, заоблачной лучшей жизни, об уютном домике, где будет хорошо... Никто не будет шпынять ее как дворовую шавку, никто не будет показывать пальцем, как на шимпанзе в местном цирке. Никто не будет смотреть на нее с жалостью, что для Кары было еще больнее и хуже всего вышеперечисленного. «Продать своего ребенка...» Звучало это, конечно, ужасно противно. Если бы ей сказал хоть кто то, что она когда-то задумается о таком! Она достала из глубокого кармана позвякивающий мешочек и забрала горсть монет. Тут же вихрем налетели едкие, отвратительные воспоминания. Кара вновь почувствовала себя униженной. Она снова опустила голову вниз, одарив взглядом огромное пузо и противно усмехнулась. – Кто ты? Чудовище, которое испортило мне жизнь... – она говорила спокойно, с нотками саркастичного сюсюканья в голосе. – Чтоб тебя... – она отвернулась, ударившись лбом о стену и приготовилась снова давить из себя слезы... Блямц-ц! Несколько монет, что Кара держала в руке, разлетелись в разные стороны. Ловкая рука выхватила черный кошель. Силуэт худощавого бродяги исчез за поворотом. Когда Кара поняла, что произошло, было уже поздно. – С-стой! – подсознательно она хотела бежать за вором, плакать, кричать о помощи, но сил осталось только на то, чтобы вытянуть руку в ту сторону, где исчезли ее последние гроши вместе с их новым хозяином. Промямлить что-то невнятное, полузакрыв глаза... Краем глаза она заметила, как несколько уличных мальчишек хихикают и махают руками в ее сторону... Сомнений у нее уже не осталось. Она сжала в потной ладони заветную карту. *** Бал был в самом разгаре, однако маленькой Марго и Пьеру с Камиллой его пришлось покинуть. Не пристало детям в Светском дому находиться после полуночи! Так, по объяснениям их родителей, утверждает этикет. На деле же, в первых часах новых суток в залах дворца, насколько б возвышенной и одухотворенной ни была публика, начинаются, по восприятию благопристойного света, неприличия: в больших количествах подаются более крепкие напитки, нежели глинтвейн. Распахивают свои двери игорные в угоду азартным боярам: тешаться покером, бильярдами, преферансом. Некоторые, боле низменные сословия высшего общества надираются в слюни... В общем, торжествует истинное камильфо. Однако, ввиду посещения Дома особым гостем, даже пропащие гуляки и повесы вели себя сдержаннее. Эсвальд восседал за игральным столом и хохотал какой-то несуразной шутке, отпивая из золотого бокала бордовую согревающую жидкость. Рядом, за спиной его, стояла (нет, не леди с косицами, ее мать увела с торжества сразу после второго танца с падре), Адель Де-Фа. С приходом падре в залу она переменилась в лице, заволновалась и сделалась еще мрачнее. И теперь девушка изредка тревожно, с какой-то странной надеждой, стреляла глазами по его широким плечам. Но с явным презрением она пялилась на охмелелых купцов за столом и нескромно-облаченный дам подле них. Закончили партию. За столом начали меняться игроки, однако Эсвальд и не думал уходить из за игрального стола. Сначала. Нежданно он повернулся к Адель. – Вам же неприятно нахождение возле моей персоны и сим обществе? На кой вы мучаетесь? – Вы ошибаетесь, месь..е... – она осеклась и отчего-то натянуто-растерянно улыбнулась ему. – Я хотела сказать, ваше просветительство... то есть... преосвещенство... – она маленько скрючилась и поднесла руку ко лбу, поправляя волосик, выпавший из прически. Она не находила себе место от стыда. Однако инквизитору, как ни странно, это польстило, и он заинтересованно, даже с долей восхищения оглядел ее. А затем оглядел душное прокуренное помещение. По-видимому, он искал глазами Де-Фасильена, но того по близости видно не было. – Окажите мне честь, мадмуазель. – Каковую, ваше... – Просто господин Эсвальд, – он поднялся из-за стола и протянул ей руку, но без доли пафоса, по-человечески, так, словно они были близкими друзьями. – Быть может, составите мне компанию в прогулке по королевским садам? Я слыхивал, они превосходны. – Я не... - уж было начала женщина, оборачиваясь на даму с глубоким декольте, уходящую под руку с неким толстопузым барином... – Вы пытаетесь оскорбить меня? – спросил Эсвальд более грозной интонацией, однако тут же снова смягчился, увидев замешательство леди. – Я предлагаю вам всего лишь прогулку. – В таком случае, пожалуй, не откажусь... – что-то в голосе женщины выдавало удовлетворение, но не радостное, а ожидающее, мрачное. Она тяжело сглотнула и направилась в след за падре. Вон из душного холла. По ее опущенным вниз векам и нерешительной, зажатой походке казалось, что она шествует не на обыкновенную прогулку, а добровольно отправляется прямиком в огонь.