Мадре

Внимание! В дальнейших главах присутствуют сцены насилия и жестокости! Прошу впечатлительным людям читать осторожнее. Не предназначено для лиц младше 16 лет! Тяжелые звуки увесистых женских ботинок с обкоцанным покрытием быстро разбрызгались эхом по подземному наполовину-земляному помещению. Кара шла быстро. Настолько быстро, насколько позволяли ей розовато-багровые волдыри на пятках, натертые кожаной пряжкой. Она шла быстро, чтобы не передумать, не пожалеть, не вернуться, не струсить. Это подземелье отличалось от подземных ходов Ковена Лилий. Тут стоял отвратный запах. Пахло трупными соками и чем-то больничным. Но сейчас Кару едва-ли это волновало. Сейчас ее мысли занимала ненависть. Она ненавидела тех, кто виноват в ее мучениях: родных, Леди, сестру и бывшего мужа и... того человека. Она ненавидела даже себя за тот поступок, который сейчас совершит. Ее губы образовали одну тонкую линию. За прошедший день она старалась привести себя в порядок. Вычесала грязь из волос и собрала их в хвост старой лямкой, умылась из ручейка, зеленоватой струйкой протекающего на откосе небольшой пригородной деревушки. Ее уродовали сейчас лишь черные корки на бывших рваных ранах и огонь флегматичной ярости в некогда сияющих карих глазах. Она покосилась на прорежь в сплошной стене округлого тоннеля, наспех выложенную камнем и забитую какими-то тряпками и железяками. На деревянной пластине зиял красный крест. «Больница? Они забились в заброшенную больницу... кем бы они ни были?», – Кара нервно сглотнула. Накатило плохое предчувствие. Ей стало не по себе... Прежняя решительность начала угасать, однако она двинулась дальше, в глубину зигзагообразного тоннеля. – Ай! – девушка скоропалительно отскочила к стене, ушибаясь об острые камни. Сверхъестественно-высокий мужчина, одетый в белый халат с вытянутыми тонюсенькими, практически женственными ручонками и сверкающей лысиной чуть не сбил ее с ног. Он вез тележку, содержимое которой было сокрыто за белой марлей. Запах этого чего-то оказался еще более отвратительный, чем запах помоев на улицах города. Кара закрыла нос, сдерживая рвотные позывы и вздернула голову на стремительно убегающего мужчину. Издали он был похож на огромное насекомое с вытянутыми конечностями из легенд Леди Саванны, особенно из-за того, что он при беге приподнимал колени чуть вперед, согнувшись над грузом в тележке. Кара тогда испугалась еще больше. «Беги отсюда!» – буквально кричал ей беззвучный голос в ее голове, но девушка просто замерла на месте. Она не решалась ни уносить израненные ноги, ни сделать еще шаг навстречу огромной черной двери, до которой оставался лишь прямой узкий коридор. – Эй! Что ты здесь... Девушка рывком повернула голову. Перед ней стоял мужчина с коричневой приглаженной бородкой и длинными осветленными волосами до плеч, напоминающими солому. Одет он был в длинный кожаный плащ, явно не дешевый. С толстой шеи свисала массивная золотая цепочка. Белая накрахмаленная рубашка придавала ему вид делового человека. Он, не опуская головы, осмотрел фигуру девушки с головы до пят с таким видом, словно оглядывал картину, нарисованную для него на заказ. Его негодующий тон, каким он окликнул непрошенную гостью, тут же сменился на вежливый, подобострастный, каким зачастую разговаривают в свете, как только он заметил, что его посетительница в положении: – Доброго вам вечера, madame. По какому вопросу изволили посетить наше скромное обиталище? – он чинно наклонился к ее руке и оставил сухой поцелуй на костяшках пальцев. – Здравствуйте... – Кара начала немного приходить в себя, расслабляться. Этот молодой человек внушал ей некоторую уверенность своей светской обходительностью. – Пройдемте прямо, – он все так же вежливо подставил ей свой локоть и Кара с натянутой улыбкой взяла его под руку. – Мое имя Экраль. А ваше, о прекрасная сеньора? – Кара Медмель... Она сама не вразумила, зачем сообщила и свою фамилию. Видимо, за пару фраз он произвел на нее столь глубокое впечатление. По крайней мере, это был первый человек в этом огромном мире людей, который общался с ней так. Не как с дворовой клокастой собачонкой, а как с человеком, женщиной, дамой... – Изумительное имя, madame. Фамилия досталась вам от мужа или решили оставить девичью? – Экраль смотрел на нее с искренней заинтересованностью. – Я не...я в разводе... – Кара замялась, вспомнив Дерена. Они ведь с пеленок знали, что поженятся. А когда Каре исполнилось тринадцать, согласно традиции Небесных лилий, их обвенчали. А теперь он отрекся от нее. С каждой мыслью, с каждым новым воспоминанием голова Кары наливалась свинцом. С каждой секундой она осознавала, что действительно сделает все правильно, избавившись от ребенка, который, еще не родившись, уже забрал ее жизнь. – Прошу, госпожа, – из ниоткуда появившийся молодой человек в черной рубахе и серой кепке придержал перед дорогой гостьей тяжеленую дверь. Та была спаяна из железных пластин. Табличка с выцарапанной углем надписью «склад» приветливо качнулась, когда дверь с грохотом захлопнулась. Кару встретил звук скрипучей тележки человека-насекомого, который просвистел где-то за противоположной стеной. Комната оказалась на удивление светлой, богато обставленной и просторной. На каменных, стенах, обложенных крупной галькой, висели акварельные картины с природными пейзажами и фонари с практически белым огоньком в них. Экраль, схватил тросточку со мягкого кресла и эффектно подбросил ее вверх, ловя рукой. Его помощник в серой кепке усадил клиентку за огромный дубовый стол, уставленный рюмками и бокалами на все случаи жизни. – Мадам, что предпочитаете, так сказать, из благородных напитков? – парень в серой кепке уместился на лавочку ряжом с Карой, устланную шкурой какого-то толстошёрстного зверя. – Вино? Шампань? Джин? Или может... – Крюг, даме ныне непозволительно, – он многозначительно кивнул в сторону Кары. Серая Кепка напрягся, начав елозить взглядом по девушке так же, как недавно и его друг – словно на дорогой товар. Каре снова стало не по себе. – Так, – заговорил Экраль, – с чем пожаловали, мой милый друг? – он сложил пальцы друг на друга, словно мэр, во время своей предвыборной речи. – Я хотела... – Кара виновато опустила глаза вниз, внезапно почувствовав, что сейчас расплачется. – О, не изъясняйтесь, мисс. Мы и так все прекрасно понимаем. Сейчас непростое время... Мы не будем расспрашивать, что стало причиной, это было бы некультурно с нашей стороны. Мы просто уверим вас, что в нашем лагере созданы все условия для малюток любого возраста, – Экраль говорил убедительно, кивая через каждое слово, словно и правда был каким-то высокопоставленным чиновником или купцом. – Лагере? – Кара снова недоумевающе подняла глаза на мужчин. – Да, видите ли... – Серая Кепка мельком переглянулся с другом. Тот ответил ему одобрительным кивком, – мы партнеры одной крупной компании по производству лекарственных препаратов в Лондоне... – То есть на опыты? Вы выкупаете детей для опытов? – Кара вскочила со скамьи, прямо как тогда, у Клэр. У нее в душе что-то заиграло, заболело... – Ц-ц-ц... – Экраль замахал руками на Кару, обозначая ей не кипятиться и присесть обратно. – Все безобидно. – Все безобидно... – подхватил Серая Кепка. Кара послушно уселась на скамейку, но в голове у нее уже сложилось твердое убеждение – нужно уходить. – Ну что вы в самом деле? Здоровью детей ровным счетом не угрожает ничего. На нашем счету ни одного несчастного случая! – Да, это просто небольшая частная лаборатория. – Там работают очень хорошие доктора, современные... – Они лечат легкую простуду, делают травяные бадяги, улучшающие состояние организма! И все это тестируется на детях, но опасности никакой не несет... напротив! – Да. Единственное, что угрожает вашему ребеночку – крепкое здоровье и забота. – Впоследствии жизнь в отдельной комнате, правда небольшой, но в центре Лондона... – Некоторые наши воспитанники даже сами становятся врачами, когда вырастают... – Мы заплатим вам вдвое больше, коль ребеночек будет здоровенький... – Всем будет хорошо. И вам и ему... – Будет хорошо!.. –Прекрасно... Много звуков. Много взглядов. Много мягких, успокаивающих прикосновений к плечам и рукам. Кара вдруг ощутила приятную, дружескую атмосферу. Комната и подземелье уже не казались такими пугающими. Напротив, эта атмосфера была особенной, спокойной, умиротворяюще-нежной. Даже непривычная духота теперь показалась теплой истомой. Экраль и его помощник говорили с ней на отвлеченные темы, шутили изредка упоминая свой лагерь, рассказывали истории из жизни их воспитанников, гостье предложили перекусить. Но, как не странно, о еде она теперь не думала. Она улыбалась. Впервые за долгое время. Искренне улыбалась. Мысли были уже далеко. *** Вечернее спокойствие. Легкий прохладный бриз, щекочущий лицо, перекатистый шум прибрежных волн где-то вдалеке. Шелест пышных ветвей. Живое бурленье воды, льющейся водопадом из глотки каменной, позеленевшей от старости, гигантской каменной акулы, в виде которой был воздвигнут дворцовый фонтан... Все это должно было убаюкивать и успокаивать, но Адель это только еще больше навевало болезненное предчувствие. Инквизитор и Адель шли в тишине, отдалившись, огородившись от суеты бала. – Леди Адель, вы в добром ныне здравии? – наконец нарушил тишину мужчина. – Не подумай обо мне дурно, дитя. Ты... Вы прекрасно выглядете... – неожиданно величавый падре начал будто оправдываться перед незнакомкой, – но печали горьки вам не к лицу... – Мое горе настолько видимо? – женщина сказала это так, словно говорила далеко не с одним из правителей, а с человеком к себе приравнимым. – Расскажи мне о том, что тревожит существо твое, дитя, – легко, лишь коснувшись, задел ее плечо мужчина, окончательно переходя на «служебный» говор, оставляя великосветские манерности. – Я не... могу... – она резко отстранилась, но это было лишь некой данностью, вроде как «для приличия». Но Эсвальд воспринял это как страх за свою честь и имя. – Да вот те крест! Исповедь твоя, то, что ты мне доверишь, уйдет со мною в хладную могилу. Так в чем же горе? Быть может, согрешила ты в чем-то и мучаешься от этого? Может несчастие у тебя какое? – он закинул тяжелый плащ на одну сторону и присел на широкий бордюр фонтана. Де-Фа присела подле, обратив виновный, отсутствующий взгляд на мигающие крапинки лунных блесток на поверхности воды. Эсвальд молчал, давая девушке шанс собрать разобщенный рой своих предубеждений и мыслей в единую стайку. – Я не знаю, грешна ли я, падре. Эсвальд окинул барыню преднамеренно-холодящим взглядом. Так беззащитна она была сейчас, скромна, слаба, но в то же время неприступна, что от одного взгляда на ее облаченный в белое стан инквизитора бросило в пот. А Адель размышляла о своем. – Я замужна, у меня супруг, у меня дочурка, Маргарет, вы, должно быть, ее видали... – она принялась теребить содрогающимися пальцами жемчужное ожерелье на груди и заговорила смелее. – Я даже не заметила, как выросла она, как стала такой же чуждой мне, как и мужчина, за которого меня сосватали когда-то. До сих пор поминаю, как я плакала после смотрин, когда в наш скромный домишко наведался Грегори со сватами, хлебом да солью... Сразу он мне не по нраву стал. Одно мне было утешение – что не со стариком ложе делить придется, – она вскинула боязливый взгляд исподлобья на театрально-скучающего инквизитора, и осознав, что убегает от тревожащих мыслей, от исповеди, резко выдохнула и прижала ладонь к сердцу, якобы демонстрируя свою открытость и простодушие. – Я чужда ему! Чужда и нашей дочери! Они не отличают меня средь остальных дам с этих дворов. Для них я лишь некий элемент гардероба, вроде галстука, иль перчаток – вроде как нужно, вроде как этикет требует, а вроде-как и обойтись можно. Эсвальд коснулся руки женщины, обнажённых костяшек пальцев, пытаясь выразить сочувствие, но все его нутро выказывало совершенно другие переживанья, однако это все еще ускользало от взора откровенничавшей. – И... – она взбросила голову и посмотрела в лицо инквизитору с немым укором, обращенным к себе же. – Я... Ныне в мои мысли закрался сердце воспаляющий, милый образ! Я полюбила, я возжелала другого! – она дернула рукой, освобождая пястье из-под прикосновения удивленного, и тайно раздосадованного падре и накрыла потными ладонями лицо. – Как только я вижу его, как только меж совестливых мук мечтаю о нем... Он возбудил во мне неведомые мной доселе чувства, теплые, разгоряченные. Я бы отдала все за одно лишь ночное свидание! Мне кажется, я готова даже расплачиваться потом в страшных огнях стыда, лишь бы отдаться ему хоть на мгновение. Должно быть, вы подумали сейчас обо мне дурно, решили, что это лишь похоть бессовестная. Но я бы и не мучалася, забыла бы вскоре его, коль так оно было! А я... Я бежать хочу к нему, пущай с позором, но лишь бы быть с ним жизнь, минуты смерти и болезни! – Так что же сдерживает тебя? Коль не только одно плотское се возжеланье? Коль хочешь провесть с ним вечность? Дитя твое, клятва священная у алтаря сковывает страсти твои? – Нет, не... в случае... – она была взбудоражена и часто мотала головой, смотря на Эсвальда, словно на спасителя. – Я изъяснила уже – никто они мне, как и я им никто! Если я исчезну, просто исчезну в миг, они и не опомнятся! Им все равное будет... Он! Мечта моя безобразная... Он тоже узами брака святого связан. И страшное самое – он посмел взаимность возвратить в ответ на чаяния мои. И он чает. И он любит! Он пылает мной! Но я не в праве молить его о том, чтоб оставить все здешние надежды и грехи и зажить со мной жизнею странников безызвестных. Я разрушать в праве лишь свое, но не чужое... – М... да... – протянул Эсвальд, причмокивая охладевшими устами... – Не угодное дело, конечно, при муже живом о другом грезить, но сие не грех, коль в грезах лишь остается. А воплощать ли тебе его в бытие иже ли нет, заботы не наши, а твои. – Но... – женщина была слегка обескуражена, совета она ждала от мудрого судьи, а не слов пустых. – А как бы вы на моем месте...? Инквизитор усмехнулся. – Как бы... Ты так это говоришь, точно я никогда на твоем месте не бывал. Я тоже грешен. И тоже между адом и раем становился. Выбирал, чаял, мучился... – он вдруг отворотил голову и сильно сдвинул брови. На его лбу образовались крупные морщины. – Недалеко я согрешил. Сильно согрешил. И теперь вымаливаю прощения за грех свой чудовищный и я не считаю себя вправе твоей судьбою управлять, дитя. – Как же тогда решиться мне... Губить душу свою в пороке или же мучаться, но в чистоте? – Я не вправе судить тебя. И никто не вправе лезть в твою шкуру. Лишь ты сама выбираешь души своей путь. Лишь одно тебе скажу: чем черней внутри у человека, чем больше яда в нем, тем быстрее вырабатывается привыкание, и он перестает отравлять и мучать. Это как алкоголь. Первый раз изопьешь более нужного – это и боль, и хандра, это и лихорадки жар, а далече, с каждой новой бутылкой легче, боль слабее и привычнее. Но вот только выпивка рано или поздно сжигает внутренности и сводит в могилу, подобно и греху. Только черноты душевной могила... иная. Адель успокоила пыл. И снова глубокая задумчивость наполнила ее до краев. Но задумчивость эта приняла вид другой, более живой и необыкновенный. А бал вскоре стих и был кончен. *** ... Кара опомнилась уже тогда, когда старательно выводила закорючки на пергаментной бумаге. Она плохо помнила, как ей преподнесли договор, дали в руки перо и стеклянную толстостенную чернильницу. В ее голове звучала теперь лишь одна фраза «все будет хорошо... хорошо... хорошо!» Она ликовала. Она сейчас не только избавила себя от муки каждый день лицезреть чадо, что будет напоминать ей о скотском насильнике, но и сделала доброе дело для науки и нового маленького человека. Хоть и обреченного расти без родителей, но зато в тепле и богатстве. – Вот и замечательно, – Экраль взял у Кары договор, свернул в трубочку и скрепил синей круглой печатью на краешке покоричневевшего листа. – Madame, чаю? Кара не могла перестать улыбаться, ее глаза сияли, а ладошки вспотели от радости. Наконец-то! Сейчас ей предстоит лишь пережить пару месяцев на небольшую, но спасительную для нее предоплату, а дальше... Бамц! Бах! Тяжелая дверь с неземным грохотом облетела об стену. Со стен отлетели мелкие камешки и посыпалась краска с беленого потолка. В дверном проеме показалась исхудалая фигурка женщины лет тридцати. На ней было черное кружевное платье с широченным подолом и внушительным декольте. Однако, пышностью форм дамочка не отличалась. Даже лицо ее было худосочным, с мелкими морщинами и безукоризненно убеленными скулами. А вот глаза смотрелись кроличьими, красными, исплаканными. Даже из-под черной вуали, которая свисала с огромной широкой шляпы соответствующего цвета это было заметно. Она быстрым шагом прошла в помещение, окидывая свирепым взглядом всех присутствующих. А потом она вытащила нож. Золоченый, складной, острый нож! Кару бросило в жар и по спине забегали тысячи мурашек, глаза округлились. Она замерла на месте, задержав дыхание. Что, к черту, происходит? Ответ на этот вопрос она получила уже в следующую секунду. Дама одним движением воткнула клинок в руку Серой Кепке. Кара вскрикнула. При виде блестящей алой крови ее предательски замутило. – ГДЕ МОЯ ДОЧЬ?! Что вы с ней сделали?! – женщина плакала. Она кричала на одном дыхании, не смыкая губ, из-за чего звуки практически сливались воедино. Теперь она оказалась уже рядом с Экралем. Она подставила позолоченное окровавленное оружие к мужской шее. – Отвечай, гусь драный, иначе я тебя самого сейчас на куски раскромсаю!!! – Заткнись, падла! – Серая Кепка стонал на полу, задерживаясь за разрезанную руку. Видимо, женщина в приступе ярости проткнула мышцы чуть ли не до костей. На лезвии красовались рваные багровые сгустки. Кара начала возвращаться с небес на землю... Ее затрясло от осознания, куда на самом деле она попала... – Я не знаю, кто вы, леди, потрудитесь объясниться! – в глазах Экраля промелькнула рьяная досада. – Может, это ты потрудишься, скотина?! Семь лет назад я... – Поздно опомнилась, кукушонка! – с надрывом процедил Серая Кепка, задерживаясь здоровым локтем об острые камушки. – Я искала вас семь лет! Вы... – она сквозь боль раздирающую ее глотку пыталась подобрать подходящие слова и кряхтела, словно пробуя на вкус каждую острую букву: – Да горите вы в аду! – Мы не виноваты, что вы, куропатки недалекие, не умеете читать! – теперь Экраль обращался не только к новоявившейся даме. Он покосился на Кару с желчной усмешкой. – В контракте все прописано. То что мы льем вам в ваши прелестные ушки – сраный мусор по сравнению с тем, что заверено на бумагах! – Сволочь! – женщина еще сильнее надавила на горло мужчине, прижимая его к краю высоченной тумбы у стола. – Беги! Хватай свиток и беги!!! – ее крик был обращен уже к Каре, которую она до этого демонстративно не замечала. Серая Кепка мигом направился к беременной, запинаясь, не находя себе место от боли. Сама Кара заметалась, все начало медленно превращаться в цветные пятна из-за пелены слез. Но все же она впопыхах нащупала заветные бумаги, накрученные на тяжелый отполированный стержень. Хотела метнуться к черным воротам, но Серая Кепка преградил путь, растопырив руки в ширь. До Кары долетали едва разборчивые слова женщины в черном: «Дочь», «Донор», «Печень» ... Тогда перепуганная девушка без разбора подлетела к противоположной двери, той, что поменьше. Когда-то та практически не бросалась в глаза в спокойной обстановке. Кара запнулась о гвозди на высоком деревянном пороге и всем телом налетела на спасительную дверцу. Дверь с тяжбой, но поддалась. Девушка оказалась в затхлом коридорчике с узкой деревянной лестницей, ведущей прямиком вниз. Голова внезапно опустела от кошмарящего паралича, сковывающего все тело. Она обернула голову, за ней бежали оба... – А-а-а-а-а! – ее крик разлетелся на осколки. Каблук на полу расстёгнутом ботиночке застрял между лестничными половицами. Кара едва успела вывернуть ногу из предательской обувки, зацепившись за перила из осинового дерева. В ладонь въехали острые иглы заноз, пустив притупленное онемение по всему телу. – Стой, шваль! – крик доносился из-за ее спины, когда она плечом влетела в маленькую дверку, больно ушибившись лбом об косяк. В глазах девушки потемнело, в ушах раздался монотонный звон, завертевшись скрипучей каруселью. Звуки топота позади нее рассыпались, словно песок. И виной тому был далеко не удар о кривую дверную раму. Это был зал. Большой. В нем было холодно, как в погребе. Очень холодно. Девушка окаменела, всматриваясь огромными глазищами вглубь помещения с серыми стенами и таким же обесцвеченным освещением. Там находились два гигантских стола, сдвинутых вплотную к друг другу. За столом стояли двое мужчин в окровавленных врачебных передниках. Одного девушка узнала сразу: Человек-Насекомое. Второй был не менее омерзительного вида – маленькие черные глазенки, обросшие жиром складки на лице и огромные растолстелые бока. Взгляд бедной девушки припечатался к столу, где лежал мальчик лет семи, вернее то, что от него осталось. Туша была раскроена до мяса, а Человек-Насекомое со скрупулёзностью держал в белоснежно-красной марле маленький, еще бьющийся комочек, старательно отпиливая от него многочисленные жилки. В следующую секунду Кару стошнило. Она с трудом задержалась за косяк проклятой двери бесчувственной ладонью и прокашлявшись, немощно давилась собственной слюной. А через еще одно короткое мгновение Каре зажали рот, впихивая в него заскорузлый кляп из смотанного вчетверо, куска половой тряпки. – Шерш, готовь операционную, – обратился Экраль к одному из «докторов», – новая порция! – он швырнул Кару о бревенчатую стену. Та беспомощно сползла вниз, полузакрыв уже почти безжизненные глаза. – Хотя, – он подошел, – ты не просто очередной мешок с органами, а дивная возможность для любопытнейшего эксперимента – вскрытия беременной женщины... – он демонстративно-ласково провел пальцами по щеке Кары, оставляя на них кровавые линии. – Думаю, можно срубить на этом немалый куш. Как думаешь? Кара замахала руками и ногами, замотала головой, протестующе мыча из последних сил. Тряпка, пахнущая кровью Серой Кепки, пропиталась рвотой, а глаза безвольной жертвы наливались багровым свинцом. Кара чувствовала, что теряет сознание и мир вот-вот накроет непроглядная звенящая темнота... – НАА! Экраль, что держал ее за руки, закряхтел и от его затылка побежали тонкие струйки крови вперемешку с дорогим вином, капая на платье Кары. Он упал подле нее. Сзади стояла женщина в черном... *** Спасительница замерла с заостренным осколком бутылки из-под красного вина, тяжело вдыхая через рот. Раздался выстрел. Посыпалась драная штукатурка и мелкие камни. Труп Серой Кепки, застывший с немо растопыренными стеклышками глаз, практически придавил Кару. Однако неизвестный мужской силуэт стряхнул прикладом охотничьего ружья тяжелую, тряпичную тушу в сторону распростертого по полу Экраля. Женщина молнией подскочила к Каре. У девушки с виска текла тугая струйка, впитываясь в и без того многострадальную черную тряпку. Мужская рука извлекла дурно пахнущий кляп, и девушка снова обрела возможность дышать. – Детка, ты как? – голос незнакомки зазвучал ласково, но вызвал у Кары лишь приступ нездоровой истерической злобы. Она вскочила, но мир завертелся, в глазах все поплыло, смешиваясь в единую массу. Дальнейшие слова и ощущения собрались в зудящий сумбурный комок. Кара упала прямо в руки к незнакомке.