СынБины-мои-СынБины.

Очень давно Чанбину рассказывали о варварах, грабящих нищих, заключающих беспомощных в рабство и убивающих неугодных. Кто для них неугодны, а кто – беспомощны, не ясно. Братья говорили не выдумывать лишнего, ведь они не боятся каких-то детских страшилок, но Со не мог не думать. Не мог не представлять дня, который вскоре настал. Огонь и крики. Незнакомые жестокие люди. В воздухе буквально витал запах смерти. Казалось, будто с небес низвергнулся кровавый дождь. К счастью, семьи парня не успела тронуть ни одна капля. Только…. Появился всадник. Когда их взгляды пересеклись, Чанбин почувствовал себя настолько крохотным и неспособным защититься, что на несколько секунд выпал из реальности. В тот момент он понял, что действительно беспомощен. Его не убьют. И липучие мысли оправдали себя совсем скоро. Хозяин Ким не был похож на тех людей, о которых рассказывали Чанбину в детстве. Он не хлестал его кнутом, не заставлял работать сутками напролёт, не морил голодом, не издевался ради забавы. Хозяин Ким представлял собой образ обычного аристократа, а Чанбин в его власти ощущал себя скорее домашней зверушкой. Они редко говорили. Скорее вёл монологи именно Хозяин Ким. Чанбин лишь слушал и кивал. Единственным напоминанием того, что его обрекли в рабство, остались кандалы на запястьях с тянущимися к полу цепями. Бывало, Хозяин Ким за них дёргал, чтобы привлечь внимание или потащить на прогулку по небольшому саду. Рабство стало не такой уж и плохой участью во владениях загадочного всадника. И ненависти к нему не находилось никакой.

::-«,»-::

Новая зверушка вела себя крайне тихо, и Сынмину это отчасти нравилось, но излишняя покорность может быстро наскучить. К своему же удивлению, мужчина не оправдал собственных ожиданий. Он бродил по закоулками сознания, расхаживал в разные стороны черепной комнатки и не мог взять в толк, почему же раб с каждым днём лишь притягивает сильнее. Братья парниши, эти несносные оборванцы, - целых шесть желудков на его голову - не переставали дерзить, при первой же возможности стараясь вывернуть очередной глупый трюк, приносящий много головной боли. Остаётся лишь догадываться, как справлялся Чанбин, будучи самым старшим из них. И самым способным. Самым тихим. Самым покладистым. И самым безразличным. Ким понимал отчасти, что рано или поздно маски, одна за другой, падут подле его ног, разобьются, перестанут быть помехой. Однако Мин, сколько себя помнил, никогда не отличался особой терпеливостью. Хочется сорвать все маски одним взмахом, единолично и голыми руками.

::-«,»-::

Его к чему-то готовили. Долго и тщательно. Поэтому, даже если он должен был выполнить какое-то важное задание хозяина, не смог бы в силу измотанности от кружащих вокруг него не усмиряемым вихрем слуг. Позже, во время вечернего приёма пищи, Чанбин смекнул, что его не стали бы наряжать ради обычного ужина. Проникновенный взгляд хозяина Кима говорил многое, однако утаивал саму суть. Чуть прокашлявшись для приличия и привлекая размытое внимание мужчины, так и не притронувшегося к еде, лишь размазав ту по тарелке, Бин решает первым начать диалог. - Вас что-то беспокоит? – цепи, спускающиеся от рук к полу железными тонкими ручьями, глухо звенят на высокой ноте. - Ты ведь хочешь свободы? – рубят с плеча, опровергая собеседника в секундный шок. Первая маска дала мелкую трещину. Слишком просто. - Безусловно. – чуть склоняют голову – Думаю, этого желает каждый раб. - Да, так оно и есть. – Мин отодвигает блюдо, неспешно принявшись за сочный виноград, лежащий на продолговатом подносе поодаль – Но разве я не был тебе хорошим хозяином? – раскусывает горьковатую семечку, мешая со сладостью плода. - Мне повезло, что именно вы меня забрали и до сих пор не лишили жизни. – Чанбин напрягается, выпрямляя спину, словно перетянутая струна. - Верно, кто-либо другой обращался бы с тобой не лучше, чем со скотом. – треск семечек под напором чужих челюстей настолько чётко слышимый, словно раздаётся у Со прямо в голове, прямо в ушах, проезжаясь по раковине, проникая в мозг. - Вы излишне добры ко мне. – произносят сквозь зубы, не сумев скрыть затаённой злобы. К собственному сожалению, всего лишь злость. Где же такая необходимая ему сейчас ненависть? Она бы спасла. Дала стимул помочь глупым выходкам своих неокрепших умом братьев найти стратегически верный выход. И они бы сбежали. А кандалы можно снять у любого кузнеца в округе. Он не понаслышке знал, что в кузнях не особо приветствовались идеи работорговли и ни один из людей, кующих там, не позволил бы им прозябать на улице в ожидании незавидной участи. Сынмин же не замечает недолгого мыслительного процесса младшего. Всё его естество сосредоточилось на единственной цели, которая верно приводилась в действие. От маски откалывается кусочек. Уже почти совсем отвалится. Но опять же – слишком просто. - Честно сказать, я собирался предложить кое-что бессмысленное для себя, но крайне выгодное для тебя. – прочитав искреннее недоуменнее на лице напротив, впрочем, застилаемое заинтересованностью, Сынмин позволяет себе потянуть уголок губ вверх – Моё ложе давно пустует. Неправильно. Абсолютно неправильно. Почему именно так? Хозяин ведь мог взять его в любой момент не спрашивая разрешения, просто подойти и показать свои права… Внезапно в голову бьёт догадка. Озорная искорка в шоколадных глазах мужчины подтверждает опасения. Это действительно может быть выгодно для него. Зверушки не интересны, если с ними нельзя поиграться. - Я составлю вам компанию. – удивлённо изгибающаяся бровь даёт понять, что на столь быстрое согласие не рассчитывали и Чанбин спешит сделать решающий ход - Если отпустите моих братьев. - Должен признаться, я ожидал большего. – раздаётся смешок со стороны хозяина. - И позаботитесь о том, чтобы их больше никогда не взяли в рабство. – заключает Чанбин. - Мм, уже посложнее. – тянут в ответ. - Но вы сможете это сделать? – неуверенно спрашивают, заметно сникая, будто оступившись, не совершив ни шага вперёд - Смогу. – заявляет Ким, наблюдая, как парень облегчённо выдыхает, похоже, поверив ему на слово - Не боишься, что обману? - Я вам нравлюсь. – вскидывают подбородок, натянув излишне спокойный вид - Вы не сможете меня обмануть. Треск. Совсем не та маска даёт слабину. Совсем не Чанбинова. Вот и оно. То, чего не мог никак понять Сынмин. Они играли партию в шахматы или фихтовали? Может, Чанбин манипулировал им с самого начала, дёргал за нужные ниточки и показывал эмоции, следуя какому-то собственному плану? В любом случае, каков бы ни был исход, для Чанбна он уже предрешён, приготовления, наконец-то закончены, а зверушка получила команду. В саду, как всегда царит умиротворение, особенная не передоваемая идиллия. Чего не скажешь об внутреннем состоянии Со. Его разрывает от предвкушающего волнения, когда он ожидающе прислоняется к широким решётчатым стенам, обвитым лозами. Глазами выискивает своих братьев, лелеет надежду, что не совершил ошибки. И находит спасение. Находит в кучке небрежно одетых парней, ещё совсем мальчишек. Те возмущаются, не хотят покидать чужой земли и, наверняка, так упорствуют из-за него. Но это уже не важно. Теперь уже можно не беспокоиться за себя. Главное, что близкие и дорогие люди в безопасности. Он уверен – больше никто и никогда, ни один работорговец или варвар не причинит им вреда. Когда плеча мягко касаются чьи-то пальцы, сначала несильно надавливая, а после сжимая и резко разворачивая назад, Чанбин понимает – пришло время платы. Он не сожалеет, не противится, старается не показывать, как ему не хочется отвечать на грубые поцелуи, сплетать горячие языки в грязном танце. Первый несмелый стон выбивают из горла всё те же пальцы, до боли вонзившиеся в бока. Шея вытягивается навстречу губам, он чувствует, как подол одежд, напоминающих что-то среднее между халатом и платьем задирают вверх, ведя ладонью вдоль по босой ноге. Чанбин не осмелится назвать то, во что его разрядили настоящей одеждой; ощущение, будто на него намотали несколько слоёв обычных тканей. Всё изначально вело именно к этому моменту, иначе почему пояс так быстро слетает, оставляя его совершенно нагим. Лишь рукава удерживают бесконечными слоями от падения. Затуманенным зрением, подставляясь под грубую хватку на спине, он видит очертания фигур. Слуги…. Стоят не близко, но достаточно, чтобы услышать его. Нет, его уже слышат. Возможно, даже видят. Он зажмуривает глаза и кусает губы, стараясь забыться. Его ловят под сгибом колена, и приходится схватиться за чужую шею, дабы не свалиться. Однако они всё равно валятся вниз, опрокидываемые мужчиной. Раскидывая руки в стороны, Со отворачивает голову в бок, только досадливый полурык возвращает обратно вместе с пальцами, жёстко сжимающими подбородок. - Смотри на меня. – ресницы порхают обратно под приказным тоном, натыкаются на властный взгляд со сверкающей радужкой. Хозяин любуется отметинами на светло-бронзовой гладкой коже рвано вздымающейся грудной клетки. Он хочет свести с ума этого человека. Также, как свели его. Наверное, стоило не проявлять милосердия. Стоило убить этого парня ещё тогда, при нападении на вражеские земли. Он варвар. Ему не чужда человечность, но нельзя ею разбрасываться, нельзя допускать ошибок. Со Чанбин – самая большая ошибка в жизни Ким Сынмина. Обзор на хмурое серое небо застилают крупные солёные капли, а тонкие пальцы вцепляются в свежую траву. Благоухающий сад наполняется звуками сливающихся в горькой сладости тел, еле слышимым треском срываемых масок. Сердце разрывается на мелкие камни и, кажется, туловище вместе с ним. Треск. Едва слышный щелчок, с которым запястья теряют тяжесть, ставшую такой привычной за время её присутствия, заставляет распахнуть глаза в немом вопросе. - Ты больше не раб. – словно раскаты грома раздаётся хозяйский голос, а собственные пальцы вырывают цветочные стебли с корнем - Т е п е р ь т о ж е. Остервенелый укус в изгиб шеи и сопровождаемый громким хлюпаньем толчок глушат не вылетевшие из-под пухлых губ слова жалобным стоном. Чанбин думает о том, что Сынмин стал его проклятьем. Ещё тогда, во время нападения. В воздухе витал не только запах смерти. В ту жалкую секунду умерла и его воля. Пусть, цепи исчезли, они всё-то тянут слишком крепко. Слишком больно. Это конец всего. У Со Чанбина не осталось масок. Он навечно привязан к Ким Сынмину. Как и сам мужчина. Т е п е р ь т о ж е. «Почему я не могу возненавидеть тебя?»