Я заберу твою боль

Всё тело горело, будто в огне, и при этом его колотило от холода. Непрошенные, невольные слёзы скатывались по лицу, пропадая в подушке, и Накахара был рад одному — что его никто не видит. Боль накатывала волнами, не обрушиваясь девятым валом только благодаря действующим остаткам обезболивающего. Можно было бы выпить ещё, но… дозировка и так уже была превышена, так что был немалый риск уснуть и не проснуться. Конечно, такой исход событий был в принципе неплох… но попытки суицида всегда были прерогативой Дадзая. А Чуя, даже зная, что всё равно скоро умрёт, продолжал отчаянно цепляться за жизнь. Так, собственно, было всегда — каждый раз на перепутье он выбирал жизнь, и не важно, насколько будет трудно её сохранить. Порой боль чуть ослабляла хватку, и тогда парень на несколько минут проваливался в тяжёлый сон, из которого резко вырывался, закусывая край подушки, чтобы не закричать. Буквально свернувшись в маленький комочек, он одновременно был рад, что его состоянию нет свидетелей, и в то же время невольно отчаянно желал, чтобы рядом кто-нибудь был. В голову лезли предательские мыслишки… А что, если его организм не выдержит, и смерть наступит раньше? Нет, Накахара, конечно, понимал, что куда крепче простых людей, а если уж те протянули полный срок, то он и подавно сможет. Но всё равно… было неожиданно страшно. Причём от того, что он может уйти в одиночестве. Хотя что там может — именно так всё и будет. И ощущение того, что он в последние минуты останется совершенно один, лишь с самим собой… от этого поднимались страх и горечь. А ведь это всего-то вторые сутки. Что же будет на третьи?.. Думать об этом не хотелось. Да и будет ли он ещё способен тогда мыслить? Новая волна боли нахлынула, практически вымыв из головы всё раздумья. И зачем он только спас Дадзая?! Этот придурок всё равно не ценил бы это, даже если бы и знал!.. Да что там… Осаму явно презирает и терпеть не может своего бывшего напарника, а после столь серьёзного провала — с его точки зрения — вполне мог и вовсе возненавидеть. И всё равно, вернись Чуя в тот момент, точно так же полез бы спасать раздражающего его суицидника. Ведь за раздражением скрывалось очень многое… Пожалуй, если Накахара к концу третьих суток сможет стоять, то попробует попрощаться лишь с одним человеком. И плевать, если в ответном взгляде будут лишь презрительный холод и жалость. С этой болью долго жить не придётся… Неожиданно в замке входной двери что-то зашуршало, он щёлкнул, и раздались мягкие шаги. Неизвестный закрыл за собой дверь, прошёл по коридору и, если судить по звукам, остановился у входа в комнату, открыв скрипнувшую дверь. — Чуя?.. — прозвучало со странной интонацией. Накахара чуть не застонал, ведь мгновенно понял, кому принадлежит голос. Ну почему… почему пришёл именно он?! Зачем ему это?.. Неужели решил закончить дневной разговор?.. Чуе захотелось провалиться сквозь диван, лишь бы Осаму не видел его сейчас, когда ни одного самообладания не хватает, чтобы продолжать делать вид, что всё нормально. Парень представлял, насколько слабым и жалким сейчас выглядит, и понимал, что уж кто-кто, а Дадзай не упустит случай пройтись по нему острыми словами. Поворачиваться к нему лицом не хотелось тем более, так что Накахара продолжил лежать к вошедшему спиной, уткнувшись лицом в подушку и пытаясь не дрожать. Никому нельзя показывать слабость… особенно тому, кто может растоптать в этот момент. — Чуя… — вновь позвал Дадзай, подходя ближе. — Отвали, — огрызнулся, ведь лучшая защита — это нападение, не так ли? — Вали отсюда. — Я не уйду, — прозвучало неожиданно спокойно. — Ну за каким чёртом ты решил заявиться ко мне ночью? — практически простонал Чуя, тратя остатки выдержки на то, чтобы голос звучал поровнее. — Я хотел… поговорить, — показалось или его голос и правда дрогнул?.. да нет, точно показалось… — Чёрт… как же я тебя ненавижу, сволочь… — Накахара был готов сказать что угодно, лишь бы Осаму ушёл, а потом в голове мелькнула безумная мысль, — Поговорить? Ну ладно, говори. Я ведь днём тебя прервал, так что у тебя точно осталось ещё много невысказанного. Чуя всё-таки перевернулся на спину, заставив себя не сжиматься в комок и посмотреть на Дадзая. Тот выглядел чуть растерянным, а парень ждал, когда же будет сказано то, что перекроет даже нынешнюю боль. И быть может будет завершена фраза «лучше бы тебя…». У Накахары в голове буквально крутилось одно: «Давай, не сдерживай себя в выражениях, выскажи всё… и дай повод после твоего ухода заглотить с десяток таблеток, чтобы гарантированно больше не проснуться. Не упускай свой шанс сказать всё, что думаешь…» Чуя никогда всерьёз не думал о самоубийстве, но боль сводила с ума, подталкивая к крайним мерам, а причины, способные удержать от этого… Что же, сейчас будет ясно, есть ли они. А если и нет, то зачем ему всё это терпеть? Ради чего?.. — Прости, — неожиданно отвёл взгляд Осаму. Вот такого Накахара уж точно не ожидал. Чтобы этот чёртов суицидник и извинился? Без шуток, подстёба и ядовитой насмешки?! Видимо где-то в мире сдохло что-то очень крупное и редкое. Потому что… это же Дадзай! Ну не может он так себя вести… только не с Накахарой. Или же… у Чуи невольно вырвался нервный смешок, на который Осаму недоумённо поднял брови. А Накахаре было весело сквозь боль — вот и приплыли, крыша уже начинает отъезжать, рождая такие реалистичные галлюцинации. Потому что этот Дадзай не может быть настоящим, никак и ни за что… Потому что реальный Дадзай уже высказался бы о состоянии Накахары в излюбленной манере, а не отводил взгляд, извиняясь. — Чуя, я… — начал было глюк. — Да-да, дорогая галлюцинация, я уже понял, что трезвостью рассудка больше похвастаться не могу, — хмыкнул иронично, насколько позволяла гуляющая по телу боль. — Я не галлюцинация, — запротестовал в ответ. — Хорошо, тогда видение, мираж, фантом… ты не можешь быть настоящим, — покачал головой. — То есть, что бы я ни говорил, в мою реальность ты не поверишь? — вздохнул Осаму. — Не поверю, — согласился с ним Накахара. — Замечательно, — закатил глаза. Стоять на месте он не собирался и присел рядом с Чуей, с беспокойством глядя на него и лишь сильнее уверяя в своей нереальности. К тому же вряд ли бы Дадзай на самом деле пришёл к бывшему напарнику. Вот только что делать со столь реалистичной галлюцинацией?.. Попробовать прогнать? Даже не смешно. Игнорировать? Трудновыполнимо. Поговорить по душам? Он ещё не настолько сошёл с ума… Впрочем Осаму сам решил этот вопрос, протянув руку и дотронувшись до лба Накахары. От прикосновения, показавшегося ледяным, тот невольно вздрогнул, чем, кажется, заставил глюк встревоженно нахмуриться. Чуя неожиданно ощутил иррациональный отголосок удовлетворения — оказывается, это даже приятно, когда о тебе кто-то искренне беспокоится, пусть это всего лишь и плод подточенного ядом сознания. — Почему не выпил жаропонижающее и обезболивающее? — строго поинтересовался Дадзай. — С какого перепугу я должен тебе отчитываться? — привычно огрызнулся, а потом, зажмурившись и прикусив губу от новой волны боли, всё-таки буркнул, когда немного отпустило, — Выпил я всё. Уже почти не действует, а приближать конец передозировкой не собираюсь. — Ну вот зачем ты полез?.. Это ведь не тебе предназначалось… — в карих глазах застыла вина. — Ещё я глюку не объяснял причины своих действий! — вновь вспылил Чуя, прикрывая глаза, поскольку не мог видеть на знакомом лице столь незнакомое, чужое выражение. Дадзай ничего не сказал, только вздохнул тяжело. А Накахара, сжав зубы, пережидал новую волну боли, тщетно пытаясь прогнать навязчиво бьющееся в висках слово, которое лучше, чем что-либо ещё, объясняло причины его поступков. Казалось, что часто колотящееся в груди сердце каждым ударом заставляет это слово вспыхивать подобно солнцу. Люблю… Чуя не хотел признавать это, но не мог врать самому себе. Больше не мог… ведь времени осталось так мало. Вот только признание умрёт вместе с ним, никогда не вырвавшись за пределы разума — Накахара боялся даже представить, какими насмешками осыпет его настоящий Осаму. Не этот неправильный фантом, который слишком мягкий и слишком заботливый, а привычная невыносимая сволочь… чувства к которой сейчас болезненной сладостью прокатывались по душе. Неожиданно Чуя ощутил движение и распахнул глаза. Дадзай встал и явно собирался уходить… Накахару накрыл с головой неожиданный страх, почти паника, льдом сковавшая всё внутри и жалящая больнее яда. Ведь если Осаму сейчас уйдёт, он вновь останется в одиночестве… Чуя, сам от себя такого не ожидая, сел и ухватил за руку Дадзая. Пусть он фантом, галлюцинация, хоть и невероятно — вплоть до тактильных ощущений — реалистичная, но он пока здесь, и его присутствие хоть чуть-чуть притупляло страх и отчаяние. Поэтому тормозить инстинктивное желание остановить, не дать уйти, Чуя не стал. Вместо этого, прежде чем фантом вырвет руку и скроется за пределами квартиры или и вовсе растает в воздухе, он негромко попросил, понимая, что сейчас вновь проявляет слабость, какую не смог бы позволить рядом с реальным бывшим напарником: — Дадзай… останься… пожалуйста, — прозвучало жалобно, но в ответ донёсся тяжёлый вздох.

***

Осаму и представить не мог, что однажды может случиться что-то такое. Реакция на него Чуи… раньше бы точно его позабавила, но не в этот раз. Накахара просто отказывался верить в его реальность, в то, что Дадзай может действительно беспокоиться о нём. Бывший мафиози чуть оторопело задавался вопросом — неужели он настолько сильно выглядел сволочью всё это время? И, что самое неприятное, понимал, что таки да, и правда являлся образцом того, как не надо действовать, если не хочешь извести окружающих. А следом всплывал и следующий вопрос. Насколько же плохо было Чуе, что тот, переборов себя, просил остаться — как он считал — галлюцинацию?.. Температура Накахары зашкаливала, при этом выражаясь в ознобе, а обезболивающее совершенно не действовало, если судить по периодическим приступам со сжатыми зубами и искажённому мукой лицом. Пожалуй, настолько виноватым Дадзай себя ещё никогда не чувствовал. А ещё безумно боялся потерять бывшего напарника, хотя никогда бы и не признался в этом… при нынешнем раскладе. По крайней мере, не будь он полностью уверен, что его теперь уже вполне осознанное чувство абсолютно невзаимно, может и сказал бы о нём. А так… Какой смысл? Быть может даже хорошо, что Чуя считает его нереальным. Можно хоть поддаться отчаянной просьбе не оставлять его одного… Кто бы мог подумать, что грозный повелитель гравитации так будет бояться одиночества. И кто бы мог подумать, что Осаму, поддавшись ещё и своим желаниям, в итоге просто отрубится рядом с Накахарой? Тогда, глядя на забывшегося беспокойным сном Чую, Дадзаю показалось правильным немного полежать рядом, чтобы не оставлять его одного. А сон подкрался незаметно… Проснулся Осаму, когда в окно стал пробиваться бледный, сероватый свет. То, что он во сне обнял и прижал к себе спящего рыжика, для Дадзая неожиданностью уже не стало — в конце концов, тело, управляемое подсознанием, было куда честнее и проще разума. А вот шум в голове и некоторая тягучая усталость, как от длительного использования дара, стали неожиданностью. Впрочем, самым главным было то, что за прошедшую ночь зашкаливающая температура почти пришла в норму, хоть и осталась выше положенной, и теперь Накахара не казался пышущей жаром печкой. Да и дыхание стало вполне ровным, как и сон — спокойнее. В голове мелькнула нереальная догадка, которая была слишком обнадёживающей, чтобы оказаться правдой. Быть может дар Осаму всё-таки может справиться с Кровью Несса? Просто требуется больше времени. Знать бы ещё, насколько больше. Поскольку время утекало как сквозь пальцы, оставляя ощущение безвозвратной утери чего-то неуловимо важного. Хотя… вполне понятно чего — мгновений жизни дорогого человека. Невидимая секундная стрелка с неумолимыми щелчками неживого механизма двигалась вперёд, совершая оборот за оборотом, складывая секунды в минуты. Однако Дадзай не мог заставить себя разбудить Чую и позволил себе просто лежать в обнимку с ним, понимая, сколько же времени упустил, не признавая, что за привычкой выбесить мафиози стоит нечто большее. Так и задремал, уткнувшись носом в рыжую макушку и краем сознания отмечая, что дар порой вспыхивает голубыми искрами. *** Просыпаться было однозначно легче, чем в прошлый раз. На удивление не колотил озноб и не глодала изнутри боль, превратившись в едва ощутимые отголоски себя прежней и свернувшись где-то в глубине ноющим теплом. Даже дышать стало как-то легче… Откровенно говоря, в первые секунды Чуя испугался, что что-то пошло не так, и он вот-вот умрёт. Но потом почти сразу взял себя в руки и сосредоточился на ощущениях. На удивление состояние было очень даже неплохим. И только потом он обратил внимание на тепло сбоку и некоторую тяжесть на себе. Медленно открыв глаза и приподняв голову, Чуя увидел слишком хорошо знакомую руку с забинтованным запястьем, которая расслабленно лежала на нём и периодически тускло мерцала голубым. Чуть ли не со скрипом повернув голову, Накахара встретился с изучающим взглядом карих глаз. Внутри всё замерло и ухнуло вниз. Боги, за что вы так?.. Выходило, что вчера вечером ничего не было бредом, всё было реально… Осаму был реальным. Потому что его дар сейчас был активен — Чуя в порыве эмоций дёрнулся было гравитацией оттолкнуть бывшего напарника, но Смутная печаль просто не сработала. Галлюцинации так не могут. А это значило, что Дадзай видел его слабость, которую сам Накахара никогда бы ему не показал. И теперь оставалось только дождаться первых ядовитых слов. Ведь зачем вчера ему было быть столь заботливым и мягким?.. Зачем он на самом деле пришёл?.. Чуя опустил голову обратно на подушку и закрыл глаза. Посылать в пешее эротическое Дадзая не было ни сил, ни желания… особенно после того, как тот реально остался, выполнив отчаянную просьбу. — Чу-у-уя, хватит изображать из себя дохлого суслика, — усмехнулся Осаму, продолжая смотреть. — Сегодня много важных дел! — О чём ты? — приоткрыл глаза Накахара, не желая начинать привычную ругань… ведь кто знает, когда случится новый приступ боли. — Да мы тут с Рампо плодотворно поработали и просчитали место и время, когда можно будет взять нашего дорогого отравителя, — в своей излюбленной манере ответил Дадзай. — Но ведь… он же говорил, что только!.. — ошарашенно распахнул глаза Чуя, приподнявшись на локте. — Так то для большой группы и совместной операции. А в этом варианте надо справляться малыми силами: я, Ацуши и Акутагава, — шутовская улыбка, которая обычно мгновенно бесила, теперь казалась просто тёплой. — Ты забыл меня в список добавить, — проворчал мафиози. — Нет, Чуя, не забыл, — неожиданно стал серьёзным Осаму. — Твоё состояние немного нормализовалось только после нескольких часов непрерывного воздействия моего дара. Одно использование Смутной печали, и тебя накроет ещё сильнее. — Плевать! Я. Иду. С вами! — твёрдо заявил, даже забыв, что они сейчас почти лежат и чуть ли не в обнимку. — Вот же упёртый коротышка, — протянул Осаму. — Да иди ты!.. — мгновенно отреагировал. — Угу, а ночью кто меня не отпускал? Впрочем, ладно. Пойдём вчетвером, — Дадзай сдался подозрительно быстро, но было не подкопаться. Как выяснилось чуть позже, стоило Осаму прекратить касаться его своим даром, как буквально через полчаса пожар боли вновь начал разгораться внутри. И прошёл только через час воздействия. Это оказалось неприятным открытием… но не неожиданным. Что-то подобное Чуя и предполагал, когда Осаму высказался, почему же мафиози не ощущает, что в вены ему залили кислоту. Однако, как бы странно и неудобно ни было держаться за руки всё время, это оказалось ещё приемлемым вариантом. Правда то, что Осаму буквально заставил Чую поесть, того немало удивило и смутило. А ещё… Накахара с некоторым отчаянием начал ощущать, что такой Дадзай ему нравится, что рядом с ним нет необходимости всё время быть настороже… Мафиози слишком хорошо понимал, что, поддавшись этому сейчас, потом будет больнее, когда эта тёплая маска вновь сменится язвительным, ядовитым холодом. Но не поддаться не мог. В итоге они как-то собрались. Как-то куда-то пошли… Чуе ничего не оставалось, кроме как довериться Осаму. Внутри сама собой крепла уверенность, что это не та тема, с которой бывший напарник станет шутить, что немало успокаивало. Шли молча и долго. И если, когда они вышли на улицу, солнце стояло в зените, то сейчас, когда они остановились среди каких-то складов, уже проделывало последнюю треть своего пути, медленно склоняясь к горизонту. От вторых суток остался жалкий огрызок в час от силы, и было невольно страшно, что будет при переходе этого рубежа. Через десяток минут к ним присоединились оставшиеся члены команды, и Накахара был окинут сочувствующим взглядом Ацуши, на что едва слышно фыркнул. Акутагава же обратил внимание на то, что они с Дадзаем держатся за руки, но своё удивление выразил только выражением лица. Ещё минут через двадцать напряжённого ожидания Чуе уже почти нестерпимо хотелось кого-нибудь прибить. Просто стоять на месте было для него невыносимо, но… Накахара слишком хорошо понимал, что одна ошибка обречёт его на гарантированную смерть, а потому терпел. К тому же выдалось время подумать о том, в чём наконец признался себе ночью. Он не просто не ненавидел бывшего напарника, его не просто тянуло к нему… Потому-то и реагировал Чуя на всё, что было связано с Дадзаем, всегда ярко, резко, излишне болезненно. И поэтому же уход Осаму из мафии было так тяжело пережить. А теперь… Если всё удастся, и чужой дар перестанет убивать его, то… А что тогда? Подойти к Осаму и сказать что-то типа: «Эй, Скумбрия, а ты в курсе, что я тебя люблю? Ну, вот теперь в курсе!»?.. Нет, конечно, можно было… Но чего ожидать от Дадзая? Насмешек? Издевательств? Посыла в пешее эротическое или приложения усилий, чтобы оказаться подальше? Чуя не знал. Вариант, что его чувства примут, он не рассматривал вовсе. Неожиданно едва слышно завибрировал телефон, и Осаму почти мгновенно поднёс его к уху, принимая вызов. Несколько секунд стоял, внимательно слушая, что ему говорит неизвестный, а потом едва заметно улыбнулся краешками губ и почти неслышно ответил короткое «спасибо», после чего отключил звонок и убрал телефон обратно. В карих глазах плескалось какое-то злое торжество, от которого у Чуи по спине пробежали мурашки — такого взгляда он у бывшего напарника не встречал очень и очень давно… Да и видел всего один, ну может два раза за всё время, что они знали друг друга. Что бы ни сказал некто, для Дадзая это было важно. И именно это стало сигналом к началу действий. Стоило сделать буквально шаг вперёд, невольно повинуясь движению забинтованной руки, как все возможные пути отступления перекрыли практически бесшумно появившиеся бойцы. Наёмники — это было видно по их униформе. Позади приглушённо кашлянул Акутагава и сделал шаг, после чего спину обожгло ощущением опасности, а на грани слышимости раздался полный безумного голода рык, что не каждый и услышать-то сможет. Расёмон был готов сорваться с места и разорвать всех, кто окажется рядом, в то же миг, когда Рюноскэ отпустит поводок. Рядом в чьём-то горле уже тоже зарождался рык, и Чуя с некоторым удивлением мог сказать, даже не сомневаясь, что это Тигр рвётся с цепи. Пожалуй, на Ацуши в этом бою тоже можно было положиться… Порвёт, не порвёт врагов — не важно. Главное, что после встречи с ним они уже вряд ли смогут на кого-то напасть. Дадзай сбоку с виду ничего не делал, но кому как не Накахаре было знать, что буквально через пару секунд это бездействие будет стоить расслабившимся нападающим их жизней? Не хватало лишь одного… — Ты что задумал? — едва слышно прошипел Осаму, когда Чуя перестал сжимать его ладонь. — Хочу принять участие, — так же тихо усмехнулся Накахара, высвобождая руку из цепких пальцев бывшего напарника. — Сдурел? — поинтересовался Дадзай. — После применения дара тебе будет ещё хуже. — Когда эта мразь сдохнет, всё должно наладиться, — фыркнул Чуя, прерывая физический контакт и отходя на шаг в сторону. Теперь у него было полчаса до того, как по телу разойдутся обжигающие ростки боли. Впрочем… не было. Алая плёнка покрыла тело, даря лёгкость и временно перекрывая все ощущения от заражения. Но… это стоило того. К тому же Накахара просто не мог позволить себе стоять в стороне, позволить кому-то спасать его. Широкая улыбка выползла на лицо от ощущения собственной силы, от возможности практически любого противника закопать в асфальт. Взгляд Дадзая Чуя не видел, но прекрасно чувствовал. Раздались первые выстрелы… и всё слилось в единую круговерть. Бой был привычен, тело больше действовало на рефлексах, а разум пытался выцепить лишь одно лицо… и вместо этого постепенно укутывался багровой пеленой. В себя он пришёл только от голоса бывшего напарника и ощущения, что его крепко сжимают за плечо… но дар был всё ещё активен — Осаму прекрасно понимал, чем закончится его отключение. Край неба уже не алел даже последними отблесками заката, постепенно передавая мир в руки ночи. Вокруг стояла тишина, какая бывает только после тяжёлого боя, когда и победили, но просто нет сил этому порадоваться… да просто ни на что нет сил, и хочется просто упасть и отрубиться. А перед Чуей на земле лежал тот самый отравитель, и, судя по хриплому, неприятно свистящему дыханию, оставалось ему уже не долго. Вот только ни страха, ни волнения в его глазах не было. Только выглядящая сейчас дико насмешка, почти издёвка. От нехорошего предчувствия внутри всё сжалось. И даже уже не пересиливаемая даром боль отступила от поселившегося холодка. — Думаете, что победили? Что ж, пожалуй… Вот только тебе, рыжий, это уже не поможет, — неожиданно усмехнулся враг, широко улыбаясь и не обращая внимание на стекающую из уголка рта кровь. — Что ты имеешь в виду? — нахмурился Дадзай. — Спустя пятьдесят часов Кровь Несса уже невозможно ни остановить, ни обратить вспять даже мне. Так что моя смерть не сыграет роли. Жаль только, что не тебя с собой прихвачу, — буквально оскалился отравитель и зашёлся булькающим смехом. В окружающем пространстве выстрел грохотнул неожиданно, устанавливая тишину. Накахара стоял неподвижно, глядя в землю и даже не замечая, что с него сползает плёнка дара, уступая место разгулявшемуся яду и приносимой им боли. Краем глаза мафиози видел, что руки у его бывшего напарника дрогнули, прежде чем пистолет скрылся обратно в кобуре, и это было занятно — нажать на курок ничего не помешало, а вот уже после выстрела такая реакция… Вот только Чуе было совсем не до анализа того, как ведёт себя Осаму и почему. Боль казалась какой-то отдалённой, чужой и доносилась сигналами тела до сознания как сквозь толщу воды. Услышанное выбило из колеи… А потом тишину разорвал смех. Горький, наполненный злым весельем… Накахара смеялся, почти не ощущая разъедающей боли, понимая, что опоздал буквально на час, если не меньше. Этот смех можно было бы назвать началом истерики, но… Чуя не собирался оплакивать обратный отсчёт своей жизни. В эти мгновения после услышанных слов, в которые просто нельзя было не поверить, он смирился. Следующего заката он уже не увидит.