терновник твоих чувств.

      — Ему сделали стяжку из бинта и корсета, чтобы срасталось правильно,— голос хирурга доносится до полусонного и зареванного Чонгука в палате, словно сквозь толщу воды,— Ребра повреждены очень сильно, едва не задели легкое, нам нужно подержать его пару дней в больнице, чтобы удостоверится, что отека лёгких нет,— Чонгук с трудом раскрывает глаза, поднимая тяжёлые, налитые свинцом веки.       — Я могла помочь ему?— второй голос из коридора Чонгуку едва различим. В его голове - сильная, тукающая по всей черепушке боль. Голова звенит и гудит, все его действия и мыслительные процессы проходят очень медленно и заторможенно.       — Если только принести ему сменную одежду для сна,— мужчину в белом халате видно только тёмной тенью на полу не менее тёмной палаты,— Ваше присутствие рядом тоже было бы не плохим стимулом для его лечения.       — Хорошо,— Чонгук пытается подняться с кровати, но тело пронзает боль и парень опускает голову и плечи обратно, заметив, что правая рука - забинтована до локтя плотной повязкой,— Тогда я зайду к нему?       — Конечно,— дверь в палату открывается, яркий белый свет из коридора заполоняет комнату, а потом, включают свет и в помещение.       — Аййй,— корчится Чонгук, жмурясь.       — Придурошный!— верещит Чимин,— ТЫ БЛЯТЬ СОВСЕМ НЕ ДУМАЕШЬ, ЧТО ТВОРИШЬ!?!       — Не ори на меня, хен, я без тебя прекрасно знаю, что натворил.       Чонгуку бы тишины сейчас, а не истерики Чимина выслушивать. Пак выдыхает, выключает большой свет и включает ночник над противоположной кроватью, что пустует.       Мягкий, тёплый желтый свет рассеивается в сумраке палаты, пропадая в тёмных углах комнаты.       Чимин садится к Чонгуку в ноги, перебирает край хлопчатого одеяла пальцами.       — Мне позвонили с работы,— начинает уже более тихо Пак,— Какой-то Хосок, сказал, с твоего курса. Парень молодец, тебе бы его в друзья, а то как скала в океане - один.       Чонгук цокает.       Чимин повторяет за ним.       — Сказал лишь то, что тебя сильно побили,— Пак трёт переносицу,— Ты блять, понятия не имеешь, что я пережил за эти двадцать минут, пока ехал к тебе на такси, а потом и вызывал скорую.       — Юнги.       — Что?       — Юнги жесток со мной,— Чонгук смотрит в стену, роняя слёзы в подушку, они капают на ткань и, образуя лужицы - впитываются,— Я уже не знаю, что мне делать.       Тишина.       Звенящая.       Чимин не знает, как помочь брату, Чонгук не знает, что сказать тому, кто ждёт от него ответа.       — Я не хочу умирать из-за того, что влюбился в него,— сдержать шмыганье носом не выходит, и Чимин подсаживается ближе к брату, приподнимает его и укладывает к себе на колени так, чтобы ему не было больно,— Я думал, что таким тупым способом, я сделаю лучше.       — Ты сделал куда хуже,— Чимин говорит это без капли злости,— Ты же понимаешь, что он не изменится. Как ты держишь эту надежду в себе, если он раз за разом причиняет тебе боль, отталкивая, а ты все равно веришь. На что ты надеешься, Чонгук?       Чонгук перебирает шнуровку на капюшоне толстовки старшего брата, а потом, более менее успокоившись, отвечает:       — Что когда-то он меня поцелует,— парень вспоминает свой вчерашний сон и смаргивает влагу с глаз,— И это будет не сон.       Дверь в палату открывается с противным скрипом, а на пороге появляется тот, кого парни меньше всего ожидали увидеть.       Мин Юнги собственной персоной.       Чонгук удивлённо хлопает широко раскрытыми глазами и молча открывает и закрывает рот, не зная как подобрать слова.       — Я пришёл извиниться, — Мин неловко переминается с ноги на ногу и замолкает, глядя куда-то в выемку между керамическими плитами, — прости.       Самому тошно от своих слов, однако если он не попросит прощения, его отец живьём загрызёт.       Старшему своя жизнь дороже, поэтому он сейчас так унижается перед человеком, которого избил буквально несколько часов назад.       Чимин лишь злобно и осуждающе смотрит на Мина, ожидая его дальнейших действий, однако парень просто мельком смотрит на побитого им самим Чонгука и пулей вылетает из палаты, практически срывая дверь с петель.       — лучше бы вообще не приходил,— фыркает Чимин, пока Чонгук непонимающе смотрит на закрывшуюся дверь.             — верни его,— толкая брата, просит Чонгук,— верни его обратно.       — чтобы он меня до смерти забил?!       — я сказал тебе, верни его, я хочу извиниться за то, что опозорил его!— Чонгук кричит так громко, что почти что вышедший из отделения Юнги - слышит его ор,— тебе трудно попытаться попросить его?       Чимину не трудно.       У него один брат.       И ради него он и в гроб сыграет, но выполнит его просьбу.       Парень соскакивает с кровати и несётся в коридор за тем, кого всеми фибрами души не переносит.       — Стой!— Пак останавливается в метре от Мина,— Чонгук просил, вернуть тебя, но я знаю, ты не придёшь. Он хотел извиниться в ответ. Решай сам, пойдёшь к нему или нет.       — Назови мне хоть одну вескую причину, чтобы возвращаться в эту чёртову палату, — практически выплевывает в лицо парню напротив, искренне не желая видеть Чонгука больше никогда в своей жизни.       — Он любит тебя, Юнги.       — Мне плевать на него, Чимин, — в глазах разгораются огоньки ярости, однако он продолжает, — ты же сам это понимаешь.       — Я понимаю, но до него никак не доходит.       Мин Чонгука ненавидит.       Но все равно идёт обратно в белое помещение, чтобы расставить все точки над "и".       Чимин остаётся за дверью.       — Ничего не говори, — перебивает поток мыслей младшего Юнги, пальцем показывая в воздухе заткнуться, — просто слушай. Я тебя ненавижу, ты понял меня? Меня не волнует, что ты страдаешь и меня не волнует, что ты можешь сдохнуть, свернувшись калачиком в ванной. Мне похуй на тебя, Чон Чонгук.       Ты мне не нужен.       Просто, блять, не приближайся ко мне ни на миллиметр.       Юнги наконец-то выговорился, оставив парня, который просто хотел искренне извиниться, задыхаться от новой порции лепестков и слез, рвущихся наружу.       Чонгук снова наступил на те же грабли. Он снова ошибся и почему-то получает только он один.       Пионы - красивые цветы.       Пионы - пёстрые, пышные, бело-желтые цветы, которые душат своими раскрывающимися бутонами, прорастая из лёгких. Чонгук задыхается в этой не взаимной любви и одиночестве, выкашливая на бледные ладони — сгустки крови и большие лепестки пионов.       Его изнутри всего выворачивает, а лёгкие не справляются с давление цветов, которые в прямом смысле - Чонгука убивают.       Парень задыхается своей любовью к Мину. Он задыхается цветами и слезами, понимая, что лучше бы он ничего не чувствовал, чем вот так, как он чувствует все сейчас.       Чимин зовёт врачей, пока сам поддерживает брата за плечи, не давая ему свалиться с койки.       — тебе пора уяснить правду жизни, Чонгук,— Чимин гладит того по голове, пока парень лежит под капельницами, которые снимают приступы кашля,— Юнги не изменится, и тебя он не полюбит.       — Никогда?       — видимо, что никогда.       Юнги уходит из больницы с каким-то неприятно ноющим чувством. Он медленно идёт по улице, пиная редкие камни любимыми массивными кроссовками и думает о том, что это не должен был быть Чонгук.       Парень не должен был влюбляться в гомофоба, который искренне надеялся, что его пассией будет худая темноволосая девушка модельной внешности.       Он не должен был влюбляться в такого человека, как Мин Юнги.       Шатен — мизантроп, ненавидящий всех и себя в том числе. Ему тошно от младшего, который никак не может понять банальную истину, тошно от своих слов и тошно от Чимина, просто потому, что тот существует.       Мин смотрит на всех этих жалких людишек и не понимает, что не так с этим миром, в котором прохожие улыбаются и смеются без видимой на то причины, радуются жизни и просто живут. Живут беззаботно, будто проблем не существует.       Он не винит себя в том, что сказал в пропитанной спиртом и лекарствами палате, он просто хочет исчезнуть, чтобы не доставлять другим проблем своим существованием.       Потому что Юнги — оболочка из кожи и костей, изнутри бездушная и догола пустая.       Всю следующую неделю Чонгук проводит дома у старшего брата. Парень спит целыми сутками из-за специальных таблеток, в которых больше снотворного, чем обезболивающего. Чимин с работы отпросился на всю эту неделю чтобы быть с Чонгуком и не давать ему думать лишнего.       Казалось, что все получается, но ночью, когда Пак шёл в холодильник за холодной водой с лаймом, он все равно слышал сдавленный подушкой кашель и тихие всхлипы в темноту.       — Тебе пора бы выйти на учебу,— Чимин ставит перед Чонгуком тарелку с хлопьями, тот хмыкает, обижается.       — Не хочу,— Чонгук правда не хочет, он уже устал заходиться приступами кашля после каждой встречи с Юнги в коридоре.       — Мне звонят учителя, просят тебя появиться.       — Чимин,— Чонгук обращается без должного уважения,— Я не хочу приходить туда, где мне сделают больно.       — Будешь из-за него дальше ломать себе жизнь?       Чонгук выдыхает, отпихивает от себя миску и идёт в комнату. Спустя пару минут шевелений, Чимин видит брата полностью одетым в его привычную одежду: Серые джогеры, облепляющие ноги и оголяющие щиколотки, и однотонная фиолетовая толстовка.       — Почему не с Наруто?       Чимин помогает надеть чёрный пуховик и застегнуться.       — Не маленький,— бурчит Чон,— Пора уже повзрослеть из мультиков.       Чонгук плетётся на учебу с полным осознанием того, что на Юнги - не обратит внимание. Постарается.       В аудиторию он опаздывает.       На пол часа.       Открывает молча дверь, прерывая лекцию, которую опять сместили с потоком Мина, и даже не поклонившись профессору - поднимается на последний ряд, ставит рюкзак и достаёт тетрадный блок.       Только сейчас он обращает внимание на то, что Юнги обернулся и мельком - задержал на нем взгляд.       Парень сразу отворачивается, сталкиваясь глазами с Чонгуковыми карими и начинает судорожно листать тетрадь, перебирая страницу за страницей и делая вид, что занят своими делами. Им руководил секундный порыв, который заставил старшего посмотреть на человека, которого он не переносит всеми фибрами души.       Именно поэтому сейчас Мин так сильно паникует, не понимая, почему сердце заходится в бешеном ритме, а рука совсем не держит карандаш.       Юнги старается отвлечься — вырисовывает на тетрадном листе в клетку какие-то своеобразные каракули и то и дело оглядывается на Чона, которого это уже порядком заебало.       — Да что ж это блять со мной такое? — слишком громко произносит парень в тишину полупустой утренней аудитории.       С последнего ряда за все сорок минут лекции впервые — карие глаза отрываются от телефона и смотрят впритык на Юнги.       К горлу поступает очередной лепесток пиона, Чонгук подавляет позыв таблеткой, тихо кашляет в рукав и капелька крови стекает с уголка губ на клетчатый листок.       — Можно выйти?— хрипит Чон, подняв руку. Преподаватель кивает студенту и тот, схватив рюкзак и спускаясь вниз.       Ему не дают спуститься.       Хватают за запястье, которое сразу обжигает.       — Отпусти,— Чонгук на Юнги не смотрит, грубо вырывает руку из его и удаляется из аудитории.       Парень закрывается в туалете, давая себе полную волю громко и часто кашлять до конца пары.       Кашель отдаётся просто везде: в сломанных рёбрах, в ноющей с утра голове, в лёгких, что сейчас разорвут пионы.       Чонгук не слышит из-за шумы воды, что дверь в туалет открывается и закрывается, но уже со внутренней стороны.