Иные

— Сука, только посмей проронить еще хоть один звук. Теодор размашисто наносит удар по ее ягодице, покрытой синими пятнами. Кожу начинает саднить, а на его руке остаются капли крови. Еще один. Еще. Еще. Она готова взвыть, закричать, но послушно прикусывает нижнюю губу, молчит, не издает ни звука. Она не человек — собственность без права голоса. — Плачь, шлюха, молча захлебывайся слезами. Теодор щипает ее за талию. Впивается ногтями в самую кожу, пытается вырвать кусок плоти, оставляет кровь и синяки. Иссиня черные, бардовые, грязные — как трупные пятна. Она не противится. Ничего не делает в ответ. Молча извивается. Хнычет. Она уже не человек — бесправная особь. Она в его руках плавится, не от возбуждения. От боли, обиды, скорби по прошлой себе. Она пытается пощекотать Теодора в ответ. Не выходит, он пресекает. Хватает за руку, заламывает пальцы до хруста. Это вызывает новую волну боли и новый поток слез. — Правильно, у шлюх нет права прикасаться к хозяевам. Он хватает ремень и наотмашь бьет ее по ягодице металлической пряжкой. Будто выжигает клеймо. Собственность собственность собственность. Она — его собственность. Движимое имущество. Годится для продажи. Она тянется к нему за поцелуем. Поцелуи помогают. Любовь лечит. И Нотт целует. Нагло, властно, мокро. Прокусывает нижнюю губу, пробует кровь на вкус, размазывает по ее лицу собственным языком. Прижимает к себе за затылок, не дает отстраниться. Пусть она задохнется, пусть сдохнет. Ей удается вывернуться и сделать вдох, спасший от смерти. Теодор наотмашь ударяет ее по щеке за непослушание, слышится хруст шейных позвонков. Она кричит. — Хватит орать, сука, — Нотт ритмично наносит удар за ударом по ее ногам и бедрам, талии, рукам, лицу. Они лежат на широкой кровати, одеяла сползли. Она не сопротивляется, теперь лишь кричит, хнычет, давится кашлем и слезами, — Заткнись, — берет за волосы на затылке и оттягивает голову назад, обнажая шею, покрытую засосами вперемешку с синяками, — Иначе уйду. — Не уходи, — лишь тянет она жалобно, продолжая захлебываться, тонуть, умирать, — Делай что хочешь, но не уходи, прошу, не уходи. Я люблю тебя. Нотт удовлетворенно хмыкает. Продолжает держать ее за волосы. Она сидит полностью обнаженная, с запрокинутой головой. На груди поблескивают капельки пота. Одну такую Теодор слизывает, проведя языком от соска к шее. Она дрожит в его руках, шумно выдыхая. Глаза забегали. Впивается губами, зубами в ее шею, оставляя новый сине-бардовый засос. Облизывает. Сам Теодор полностью одет. Ему скоро на зельеварение. — Хочу чай, — Нотт отпускает ее шею. Она падает на четвереньки, судорожно пытаясь отдышаться, — Сделай быстрее. Пятнадцать минут до моего урока. Она встает, подходит к столу, ставит чайник. Берет две чашки, опускает в каждую по пакетику чая. Ставит на стол, заливает кипяток, достает две ложки. Они садятся. — Что у тебя? — спрашивает дрожащим голосом, помешивая чай. Теодор молчит. Берет в руки солонку и переворачивает в ее чашку. Она судорожно зажимает в руке ложку, которой только что мешала кипяток. Отодвигает чашку от себя и подпирает подбородок кулаком, легко, непринужденно. — Пей, — Теороду ее самоуправство не нравится. Она продолжает сидеть о чем-то весело рассказывая. Ложится грудью на стол. Соски трутся о шершавую поверхность, отдаваясь новой волной возбуждения, — Пей, сука, — Теодор хватает за подбородок, оглаживая ее надкушенную, все еще кровоточащую губу большим пальцем. Она повинуется. Берет чашку, залпом выпивая ее содержимое. Прошло всего пару минут. Чай — все еще кипяток. Теодор берет свою чашку, полную до краев, с еще не начатым чаем. Выливает ей на коленки. Медленно, тонкой струйкой. Она не двигается. Сидит, впившись ногтями одной руки в столешницу, а другой — в собственную коленку. В надежде содрать кожу, вырвать кусок плоти, перестать чувствовать. Кипяток льется по ее ногам, с них — на пол. Растекается лужицей под столом. — Вытри, — кидает Теодор, встает, уходит, — Вернусь через час. Чтобы была готова