Иные

Она. Она. Она. Она — все что нужно Теодору, все, чего он хочет. Хочет увидеть, почувствовать, прикоснуться, ощутить. Смазанные — от бесконечных отходов и ломок — в памяти воспоминания. Разбитые вдребезги чувства, амбиции и принципы. Он хотел. Очень хотел вновь вернуться в те времена. Она в его кровати. Почти голая и такая безумно красивая. В своём лавандовом неглиже из турецкого шёлка, подаренном чистокровным женихом, с которым она была обручена. Обручена. Но любила то она его, Теодора. Под её глазами вечные синяки, а кожа отливает зеленцой от проступающих по всему телу вен. Каждый день — как последний. Каждая ночь — еще хуже, чем эта. — Тео, — хрипит она пересохшим из-за похмелья горлом, опрокидывает в себя залпом стакан воды с тумбочки, что Нотт заботливо принёс, послетого как она вырубилась в его кровати вчера ночью, — Организуй ещё одну. Теодор так и делает. Он послушно вынимает пакетик, высыпает его содержимое прямо на тумбочку, делает дорогу. Она отталкивает его, прикладывается в дороге ноздрей и мастерски снюхивает кокаин. — Виски, — шепчет одними губами, и Теодор послушно наливает в стакан виски и протягивает ей. Она лежит на спине, запрокинув голову, насколько позволяет кровать, в ожидании очередного прихода. Марафонит уже пятый день. Но он, Теодор Нотт, так благодарен, что в его комнате, в его постели. Она тут. Тут все это время. В короткие промежутки между трипами, отходами и поисками новых доз она дарит ему любовь, касания. Нотт бросает мзгляд на неё. «Началось» — думает. Под носом у неё покрасневшая кожа и остатки кокаина. Тумбочка измазана в нём же. Теодор действует быстро и нервно, дергано, резко. Так действовала всегда она. Мимолётная, незримая, незаметная, необдуманная, непредсказуемая. Он опрокидывает в горло стакан алкоголя, потом еще один, и ещё. Делает из остатков на тумбочке ещё одну дорогу и снюхивает её. Неумело. Половина остаётся там же. Потом еще одну делает. И вновь снюхивает. Алкоголь уже туманит мозг и свои действия ему контролировать труднее и невыносимее. Она уже в невминозе. Не двигается. Теодор смотрит на неё. На эту испачканную кокаином кожу под носом и не сдерживается. Держит её за запястья и проводит языком по горячей шершавой коже, слизывая весь кокаин. Ложится рядом с ней и прикрывает глаза. Вот оно. Нотт вскакивает в постели. Рукой задевает зеркало на тумбочке, то падает, разбивается, а какой-то шальной осколок ранит руку. Да так, что кровь льется не останавливаясь. Но ему наплевать. Он ложиться, закидывая одну руку за голову, а другую положив на грудь. Пачкает грудь и лицо в крови, отчего начинает чесаться. Он навсегда запомнит её безумной. Яркой. Ярче любых созвездий. Он скучает. Так скучает. Не по наркоманам на притонах, не по бесконечных пакетиках, таблеткам и шприцах, не по язвам на теле из-за марафонов, не по красным глазам и бледной коже, а по ней. Ней самой. Невероятной. Она напоминает о себе постоянно. Просто появляется в голове, как ураган, как заговор, как порча. Бьет его сознание, разрывает воспоминаниями о себе. Проварачивает в грудной ножик с резной рукояткой, который когда-то стащила у Теодора, чтобы наскрести денег дозу. Бьет бьет бьет. Топчет ногами. А Нотт послушно ложиться вновь под её маленькие ступни и кулачки с острыми костяшками. Она достигала дна. Каждый раз. Каждый чертов раз. Глубочайшего дна. А потом всплывала, как ни в чем не бывало. После недельных марафонов шла сдавать экзамен по трансгрессии. И, черт его побери, сдала. И только он, Теодор Нотт, знал, что в ресторан, где Забини сделал ей предложение, она вылезла из постели Нотта. Что ему она говорила о любви всю ночь. Ему. Ему. Ему. Она любит его. Теодора. Блять. Его. И всегда была неотразима. Сидела на героине — только лишь похудела из последствий, на кокаине — из-за красных и слезящихся глаз получила невинный чуть задумчивый взгляд, будто шепчущий «помоги мне, и я тебя от благодарю, но не так, как ты подумал». Ей к лицу были зависимости. Они делали её ей. Как часть личности. Как она сама. Он мечтал никогда не видеть её больше. Ни за что бы не хотел её снова встретить. Она была уже не такой, как когда, да и он, если честно, сдал. У неё — своя жизнь, дети, муж, друг самого Теодора между прочим, у него — все, кроме, пожалуй, отсутствия зависимостей. Сливает столько денег, которых у него в избытке, на то, чего так хочет. Желает. Жаждет. На то, что о ней напоминает, хоть и косвенно. Противоречит себе же. Но употребляя, он чувствует с ней душевное единение, будто та её часть, что так полюбилась Теодору, отвязная, яркая, грязная, стала частью его самого. Нотт давно не плачет. А раньше всегда плакал, как позволял себе размышлять о ней дольше пары секунд. Она — вирус в его крови, безумие под его кожей. Теодор засыпает. Вновь засыпает, путаясь в бесконечных снах и воспоминаниях. — Смерть была довольно близкой, — Нотт безразлично вертит в руках крышечку. Она из горла хлещет виски, полулёжа в кровати с перебиниованным животом. Через бинт сочилась кровь, кажущаяся чёрной. Она кривилась, хрипела, морщилась, кашляла иногда, но пила. Почему-то пила она виски, и только его. Предпочитала дорогой. Потому ли, что покупал алкоголь всегда именно он, или потому, что была ценительницей хорошего алкоголя, в чем Теодор сомневался. — Но не страшной, — отвечает она, утирая тыльной стороной ладони рот и пододвигая к Теодору ногой пустую бутылку, — Меня отключит минут через 15. Давай расскажу кое-что. Нотт кивает. — Когда тебя протыкают ножом, главное — не паниковать, тогда сердце забьется сильнее, давление — все дела. Не вытаскивать лезвия из тела, иначе потеряешь уйму крови, — она растягивается на кровати, укладывая на колени Теодора голову. Он гладит её по волосам, целует в висок. Она раздражённо отмахивается, — Это никак не ощущается. Я не почувствовала, что меня ранили. Только головокружение через время. И слабость. И темнота. Она уже спит. А Нотт не спит. Опять просыпается. Последнее время сны о ней совсем его окканали. Будто предзнаменование чего-то ужасного. Или наоборот. Он не знал. Не разобрался. Из глаз вновь брызжут слезы. Нотт смотрит на руку. На глубокий порез. «Не почувствовал, как она и говорила». Хмыкает про себя. Сквозь слезы. Улыбается. Бьет кулаков по коленке. А потом еще раз, и еще, и еще. — Черт черт черт, — срывается на крик. Тупая боль пронзает ногу, острая — порезанную руку. В голову будто пытаются проникнуть раскаленной прутом, или выпарить мозги из черепной коробки, устроив в ней кругосветку. Кошмары для Теодора Нотта. Все, что с ней связано, — его личный ад.

***

— О, Теодор, какой сюрприз, — Забини приветствует его с улыбкой. Ну конечно. Теодор быстро догадался, к чему ему снились эти сны. День рождения дочек-близняшек друга. Магдалена и Доротея. Так их звали. Нотт слышал, что Магдалену, ту, что родилась на 10 минут раньше, назвал Блейз. А для младшенькой имя она придумала сама. А Теодор по иронии судьбы стал крестным отцом Доротеи. А Малфой — Магдалены. Смешно. Это все чертовски смешно. Невероятно. Нотта пробивает на истерический смешок. Девочкам исполнялось пять. — Рад, что ты всё-таки пришёл, — Забини жмет руку Нотту и пропускает внутрь зала.

***

Как же так. Теодор пробыл тут всего двадцать семь минут. Она выгибается от его прикосновений. Стонет на ухо, хватает за одежду. Теодор прижимает её спиной к мраморной плитке туалета. Нависает сверху, шарится по её телу руками. Они там, где не должны быть. Но он не убирает, а она лишь подталкивает. — Помнишь, как все было? — Нотт сжимает её грудь. Она прикусывает зубами мочку его уха, протяжно, громко выдыхая. Впивается ногтями в его шею. Оставляет ярко-красные полосы, кровоточащие полосы. Но уже наплевать, если увидят. Наплевать, если услышат. На все наплевать. Да. Именно этого Теодор ждал и жаждел. Того, как она выгибается и дрожит от его горячих, уверенных, требовательный прикосновений. Стонет ему на ухо его же имя. Его, а не Забини. Ведь она любит его, а не Забини. Всегда любила. И он её любил. И ждал. Все ждал и ждал. Мучил себя воспоминаниями. Он знал, что так все и случится, так и произойдет. Она завязала ровно десять лет назад. Не до конца снюханная дорога на раковине. Пустая бутылка в мусорке. Она не изменяет себе. Виски.