Во все тяжкие вещества
6 декабря 2020 г., 00:42
Про нас, химиков, часто шутят, что мы варим мет. Все благодаря одному небезызвестному сериалу. Впрочем, справедливости ради стоит сказать, что история химии, как науки, неразрывно связана со всякими интересными веществами. Производились как лекарства, так и опаснейшие яды… Психоактивные соединения тоже создавались зачастую химиками, иногда намеренно, иногда неосознанно. Эта часть будет посвящена не какой-то одной истории, но множеству историй, связанных с развитием химического производства и его изменениями из-за некоторых запрещенных веществ. Наркоторговля зачастую идет бок о бок с медициной, особенно когда дело касается самого важного и самого сложного в лечении органа — мозга. Подводные камни могут оказываться везде, даже в самых неожиданных местах.
А я вам напоминаю: наркотики — это плохо. Данная часть ни к чему не призывает, лишь повествует о том, как есть.
***
Мы встретились с Савелием у входа в институт. Начав непринужденную беседу, мы спокойно прошествовали мимо охранников, продемонстрировав студенческие, конечно же. Но когда мы повернули в сторону лестницы на второй этаж, Савелий на секунду замедлился и вдруг воскликнул: — О, смотри, это же амфетамин! Я повернула голову. Холл был увешен ватманами с нарисованными на них сложными формулами. Связано это было с тем, что сегодня был наш профессиональный праздник — день химика. Мой однокурсник показывал на одно из соединений. Присмотревшись, я узнала структуру, напоминавшую норадреналин. Амфетамин. И правда. Но… — Ох, не поздоровится же нашему профбюро… — задумчиво произнесла я, и мы продолжили путь в сторону лаборатории. У меня не было никаких сомнений, что преподаватели знали структуры запрещенных препаратов наизусть, как и в том, что профбюро выкидывало подобные шутки каждый год в день химика. Конечно, это же так смешно… Когда мы пришли в лабу, нас встретила какая-то одинокая аспирантка. Именно она нам и сообщила, что сегодня корпоратив по поводу профессионального праздника, но он только для преподавателей и аспирантов. У нас с Савелием не было никаких вопросов, так как мы не скидывались на данное мероприятие. Однокурсник написал Ренате, и та довольно скоро прибежала к нам. Правда, наставница была вся при параде, а глаза у нее уже блестели. Судя по запаху, блеск был вызван шампанским. — Ну, вы это… Сильно хотите работать? — Хотим! — воскликнул Савелий, хотя я совсем не разделяла его энтузиазма. — А что есть? — Да тут реакцию небольшую поставите… Сейчас покажу, — с этими словами Рената достала свою тетрадь с записями о проводимых опытах и открыла страницу, в которую мы тут же заглянули. — Эта реакция ставится в среде диэтилового эфира. Только про диэтиловый эфир что надо помнить? — Что он кипит при тридцати четырех? — предположила я. На лабораторных как-то доводилось с ним работать, и я никогда не забуду это чувство, когда ты проливаешь что-то на руки, по коже пробегает холодок — но уже ничего нет. Мозг на этом моменте может зависнуть минуты на две, чтобы понять произошедшее. — Нет! — возразила аспирантка. — Диэтиловый эфир имеет наркотическое действие. — А, ну, и это тоже… — Он стоит в холодильнике. В общем, ставьте, я пока пойду! Рената убежала праздновать дальше, а мы остались наедине с предстоящей реакцией. Всё выглядело не слишком сложно, однако, похоже, моему однокурснику предстояло ставить ее в одиночку. — Слушай, Савелий, я так-то сейчас пришла сюда чисто пуховик оставить… У нас просто должна быть лекция про лекарства от какого-то там завода… — А, да, ничего! — парень легко отмахнулся. — Я начну, ты потом приходи. — Да, хорошо. Я вышла из лабы. Сначала я забежала на первый этаж, чтобы купить себе в киоске перекус. Отметила про себя, что плаката с амфетамином уже не было. Оперативненько работает наш декан. Сложив еду в сумку, я поднялась в актовый зал. Делаем ставки, о чем же будет эта лекция? Ответ я знала заранее. Сев на один из последних рядов, я начала втихаря подъедать покупку. Оратор повествовал о том, какой у них замечательный завод, какие интересные субстанции они делают… Когда речь зашла про антибиотики и их модификации, я уже закончила свой импровизированный перекус и была вся во внимании. Где химические модификации, там и он. Морфин. Не прошло и двадцати слайдов, как он появился. Я закатила глаза. В нашей группе ходила локальная шутка про то, что у химиков фетиш на морфин. Иначе я не знаю, как объяснить такой страстное стремление пихать его везде, в каждом докладе заводов о медицинских субстанциях. Эта история кочевала из лекции в лекцию и звучала примерно так: «Раньше кашель лечили морфином. Средство было вполне эффективным, но обнаружился один неприятный побочный эффект — сильнейшая зависимость у пациентов. И вот немецкая компания Bayer решила сделать вещество, которое будет лечить пристрастие к данному опиату. Для этого они взяли морфин и проацетилировали его. Новое соединение оказывало такой же эффект при куда более низких дозировках и действовало сильнее. Этим веществом был героин.» А потом я еще удивляюсь, почему все знакомые шутят про то, что мы варим мет… Лекция закончилась, и я побрела в лабу. Мне не слишком-то хотелось работать, настроение было лишь на то, чтобы пойти домой и поспать лишний часик… Пока я не увидела Савелия. К слову сказать, в комнате стоял мощный запах, как мне сначала показалось, спирта. Довольно скоро я поняла, что это был диэтиловый эфир. На табуретке перед тягой сидел мой однокурсник и с максимально сложным лицом, его взгляд устремлялся в пустоту, но в нем была такая преисполненность познанием, как будто бы он уже сто триллионов миллиардов лет проживал на триллионах и триллионах таких же планет... Кажется, я знаю, что тут произошло. — Савелий… — осторожно позвала я, совершенно не представляя, чего ожидать. Однокурсник поднял на меня затуманенный взгляд и тихо произнес. — Знаешь… Я словно вижу нас обоих со стороны. Вон из того угла комнаты. — Савелий, ты надышался эфиром, что ли?! — Да, но это неважно. Мне кажется, я понимаю, о чем говорят люди, пережившие клиническую смерть. Я словно приблизился к ней. — Твою ма-а-ать! — протянула я. — Ну, ты и дебил! Ты как умудрился? — Мне было просто интересно. Но теперь я всерьез задумываюсь о том, чтобы заняться духовными практиками, ведь… — Савелий, блин, если кто-то тебя увидит в таком состоянии, тебе так прилетит! — Это не имеет значения. Я… — О, тут все-таки кто-то есть! В лабу зашел человек, которого я бы меньше всего хотела бы видеть в такой момент. Олег закрыл за собой дверь и резко нахмурился. Кажется, он уже опознал этот запах. — Это что, диэтиловый эфир? Что вы тут делали? Мои глаза забегали. Вот он-то как раз и может сдать Савелия! Я подлетела к магистру. Во мне загорелась надежда пробудить в нем хоть что-то человеческое. — Олег, Савелий надышался эфиром! Он отказывается куда-то идти, мне нужна твоя помощь, иначе у него будут проблемы! — А зачем он… — У нас была реакция с эфиром! Я уверена, что это случайно получилось! Просто помоги мне его выгнать на улицу! — Я никуда не пойду! — вскинулся Савелий, но моментально обмяк и снова уставился в пустоту. — Ладно, вижу, дело плохо. А ты?.. — Я сама только что пришла! — Понятно. Ну, давай, пойдем проветривать Савелия…***
А пока мы выгуливали моего резко погрустневшего однокурсника, разговор зашел сам собой о подобных ситуациях. Я рассказала Олегу о сегодняшней лекции и истории про морфин, повторяющейся из раза в раз. Тот лишь пожал плечами: — Это уже классика. Помню, у нас в лабе сделали один противоопухолевый препарат. Он прошел все доклинические испытания: и на культуре клеток, и на животных он показал свою эффективность. Проблема возникла во время клинических испытаний… — А что случилось? — Он оказался сильнейшим психоделиком. То есть, человек сразу же впадал в сильнейший бэдтрип, и успокоить его было невозможно. — А в чем проявлялся бэдтрип? А то я не очень представляю, как это. — Ну, вкратце, человек превращается в машину для убийства. У него очень сильные галлюцинации, он вообще не отражает окружающую реальность, ему очень страшно, и при этом у него идет гипертонус мышц. Говорят, тогда пять докторов чуть ли не висли на испытуемом, но он все равно умудрился вырваться и все посносить… — Ого! И чем все кончилось? — Как чем? Вещество не прошло клинические испытания. Всё. Я задумчиво почесала подбородок: — Жестоко… А психоделики — это как что? — Вроде как ЛСД или грибы… Не знаю. Вроде галлюцинации от них. — Просто конкретно про ЛСД я слышала историю… Ты знаешь про день велосипеда? — Нет. Что за день велосипеда? — О-о-о! — протянула я в предвкушении. Это была одна из моих любимых историй. — Я смотрела фильм про Альберта Хофмана. Это изобретатель ЛСД-25. И изобретение свое он сделал, изучаю культуру спорыньи. — Кого? — Спорынья — это паразитический гриб. Он живет на колосьях, вроде… В общем, из спорыньи он выделил лизергиновую кислоту и получал с ней разные соединения. Одно из них было ЛСД-25. Это были еще те времена, когда химики спокойно пробовали собственные вещества на вкус, а не как сейчас — «не ешь, не нюхай, работай в тяге…» — И что? — А, так вот. Альберт Хофман был очень осторожен, поэтому он решил попробовать триста микрограмм ЛСД. Но он не знал, что для ЛСД триста микрограмм — это и есть тяжелая дозировка! В общем, скушал он ее, и поехал домой на велосипеде. Олег усмехнулся. Видимо, он уже представил, какая (КУРСИВ) это была поездка. Очень яркая и красочная. Я улыбнулась и закончила свой рассказ: — В общем, с тех пор тот день, когда он распробовал ЛСД, называется днем велосипеда. — И когда он празднуется? — Девятнадцатого апреля. — Ну, хорошо, — магистр задумался, — раз уж ты начала тему с морфином, я тебе могу рассказать историю, как все пытаются сделать сироп от кашля, но никак не могут. — Ну-ка, — с интересом произнесла я. Вот такой истории я еще не слышала. — Короче, как я понял, фармацевтическая промышленность и наркоторговля постоянно находятся в состоянии коэволюции. — Это как? — Ну, как только фарма изобретет новое лекарство, обладающее еще и психоактивным действием, наркоманы тут же придумывают, как его достать. — А-а-а… — Самый такой яркий пример, который я знаю — это попытки сделать сироп от кашля. Не отхаркивающий, а который просто будет подавлять кашель. — А что, это так сложно? — Как выяснилось, да! Потому что рецепторы в мозгу, подавляющие кашель, как правило, оказываются опиоидными… — Ого, — протянула я. Никогда не думала, что лечение ерунды вроде кашля может быть такой большой проблемой… — В общем, ты слышала, что в девятнадцатом веке сироп с морфином использовали от кашля? — Да кто ж про это не слышал? Вроде еще сиропы с героином выпускали, но это не точно. — Так вот. Когда всем стало понятно, что все подсаживаются на эти сиропы, вместо морфина туда начали класть кодеин. Но кодеин, во-первых, оказывает тот же эффект, только более слабый, а во-вторых, особо предприимчивые граждане начали варить из него «крокодил». Я нахмурилась. Название было мне знакомо, но я слабо понимала, что такое «крокодил». — Дезоморфин, — пояснил Олег, видя мое непонимание. — Это очень сильный опиат, который еще заставляет человека гнить заживо. — У-у, — я поморщилась. — Ну да. Это частая история, когда дезоморфиновому наркоману ампутировали конечности, потому что они элементарно гнили. В общем, как ты понимаешь, лавочку с кодеином быстро прикрыли. Точнее, его сначала продавали только по рецепту, сейчас не знаю, продают ли вообще… — Хм, — я подняла глаза в небо. Всего-то сироп от кашля… Но неужели нет решения в наше время? — И что, ничего на замену не придумали? — Придумали, — хмыкнул магистр. — Сейчас выпускают сиропы с декстрометорфаном. Но наркоманы даже до него добрались. — А что, он тоже опиат? — Ну… Как тебе сказать… — Олег всерьез задумался. — В общем, ты уже знакома с явлением хиральности? — Да. Это когда одна молекула является зеркальным отражением другой, как правая и левая рука. — Да. Так вот, декстрометорфан — это отражение другой морфиноподобной молекулы, левометорфан. И вот левометорфан имеет опиоидный эффект, а декстрометорфан нет. — О, это же хорошо! Так в чем тогда проблема? — Проблема… В общем… Посмотри на Савелия. Я честно посмотрела на однокурсника. Тот уже был не так преисполнен в своем познании, но все еще немного пошатывался. — Так, и что? — Короче, диэтиловый эфир раньше использовался как наркоз. Он действует на NMDA-рецепторы… В общем, там сложная схема, но он типа перекрывает связи мозга с остальным телом. И, как выяснилось, декстрометорфан делает то же самое. — В смысле? А в чем кайф? — Не знаю. Это вроде называется диссоциацией, когда твое сознание отделяется от тела… Видимо, наркоманы находят в этом какой-то кайф. — Так вот почему Савелий говорил, что видел все из другого угла комнаты! Я слышала, что люди, пережившие клиническую смерть, иногда видели себя со стороны. Это что-то подобное? — Видимо, да, хотя я не могу точно сказать. Увы, не переживал ни того, ни другого. — И не надо! — воскликнула я, окинув взглядом Савелия. Тот, похоже, окончательно протрезвел. Значит, можно работать дальше.
