Возлюбленный Тома Реддла

Пускай прошло не более десяти дней с начала их встреч, обоим парням казалось, что знают они друг-друга многие годы. Реддл утолял жажду когтевранца к авантюрам и серьёзным циничным разговорам. А от Тристана сам он получал душевную свободу, которой не знал шестнадцать лет. И эти чувства пугали слизеринца. Том натворил столько глупостей, как ему казалось: раскрыл столько своих секретов первому встречному! Оставалось утешать себя тем, что этот первый встречный оказался на редкость молчаливым малым. Это было так странно… он молчал, потому что был верен слову и потому что уважал Реддла, а не потому, что был запуган. При том с ним можно было говорить: Тристан даже во многом был согласен с ним, но не потому, что был льстецом или дураком, а потому что мог себе позволить. В этот холодный, ветреный вечер, Реддл, отправив своих дружков в Хогсмид, проучить одного гриффиндорца, сам засел в библиотеке. Там, в облюбованном уголке, между горделивых стеллажей из тёмного дуба, под висящими в воздухе волшебными свечами, стоял столик, который отчего-то нравился Тристану больше других. Этим утром его за ухо поймал декан с сигаретами, снял пять баллов за неподобающее поведение и лишил похода в Хогсмид. Но юноша не жаловался, сидел и усердно разрисовывал маленькие серые пачки под упаковки леденцов. — Странная штука: почему «Авада» считается большим злом, чем лишение жизни каким-нибудь ужасно жестоким способом? — говорил он, аккуратно выводя на пачке буквы.  — Жестокое убийство, в большинстве случаев, — безумие, а хладнокровное — поступок здравомыслящего человека, — заметил Реддл, уставившись в потолок. Сам он искренне не понимал, что такого в том, чтобы лишить жизни жалкого человека. Потом он вновь перевёл взгляд на Тристана. — Давай я трансфигурирую. Не мучайся. Во что тебе превратить: в летучие шипучки или в упаковку шоколадных жаб? — Не-е-е, это скучно. К тому же первое, что сделает декан — попробует расколдовать. И если у него получится, то я окажусь не только злостным курильщиком, но и обманщиком. Реддл фыркнул и поправил стопочку сделанных домашних работ. Он бы, если бы Тристан позволил, так заколдовал сигареты, что самому Дамблдору потребовалось бы несколько дней, чтобы снять чары. Об этом Том и сказал с некоторым самодовольством. Одно зацепилось за второе. Второе за третье. Темы менялись со скоростью перчаток на руках ветреной дамы, пока наконец каким-то витиеватым путём не пришли к жизни Тристана. Реддла она живо интересовала, поэтому он слушал с особым вниманием: — Заправляет в нашем доме всем дед, — Тристан ухмыльнулся. — Прожённый торгаш и та ещё хитрая морда. Слизеринец до мозга костей. Хотя, впрочем, он всегда говорил, что чистота крови, внешность, возраст — всё это ерунда. Он вспомнил пару забавных случаев, после чего Том решился рассказать ему о своих предках. — Погоди-погоди, то есть ты потомок того самого Салазара? — Реддл с гордостью кивнул и глаза его сверкнули недобрым огнём. Впрочем, Тристан принял его за игру света и тени. Юноши принялись обсуждать древних колдунов. Вспомнили и Мерлина, и Фламеля, и Герпия Злостного, которому пришло в голову заставить жабу высидеть яйцо. Тристан считал, что такая идея могла прийти разве что спьяну, а Том твердил, что это было, напротив, торжество трезвого разума. Потом вспомнили Геллерта Грин-де-Вальда, которого оба признали фигурой исторической, хоть и довольно неоднозначной. Продолжить хотели вечными вопросами морали и чести, но тут в библиотеку, с шумом и гвалтом, ввалились первокурсники. Они орали так громко, что, казалось, книги и летающие свечи тряслись. Библиотекарша громко шикнула на них, они чуть поутихли, и, разговаривая громким шёпотом, принялись громко топать по проходам. Парни переглянулись: — Пойдём отсюда, — сказал Том. — Не нравятся они мне. — Мне тоже. — Смотри, тут недалеко есть пустой класс, можем там посидеть. Заодно расскажу тебе… кое-о-чём. Тристан собрал вещи в сумку и вслед за Реддлом пошёл по запутанным коридорам. Они несколько раз спустились по лестницам, прошли мимо десятка живых картин и, наконец, вышли к запертой двери. Том отворил её заклятием и юноши зашли внутрь. Окна сквозили. Было холодно. Тристан, поёживаясь, сел на ближайшую парту, бросив сумку в сторону, и принялся болтать ногами. Росту он был небольшого. Том же спокойно сложив руки на груди сел напротив него и продолжил разговор. Реддлу давно хотелось хоть кому-нибудь рассказать о своих изысканиях. Но ни Нотт, ни Эйвери, ни Лестрейндж на роль благодарных слушателей не подходили. Вряд ли они бы ответили ему что-то умное, а не сидели бы, раскрыв рты. Том аккуратно складывал слова, чтобы подвести к одному из самых необычных и темных заклятий, которые когда-либо видел свет. — Ты знаешь, что такое… — юноша наклонился к Тристану и зловещим шëпотом произнёс. — Крестраж? — Может ты имеешь в виду «крестоносцев»? Ну, этих парней в консервных банках, которые шли на Иерусалим? — О, нет, нет! — И Реддл принялся с горящими глазами объяснять, что это такое. Сначала Тристану было любопытно. Впрочем, вскоре во взгляде Реддла появилось неестественное рвение и даже толика безумия, которую в пустом классе нельзя было списать на необычные отблески. Слизеринец спустился на пол и, расхаживая на учительский манер, продолжал объяснять, зачем ему эти крестражи, — тут-то когтевранец забеспокоился. Когда же он узнал, как эти самые крестражи делаются, он покосился сначала на дверь. Потом на окно. Этаж второй или третий… может отделается переломом. Тристан прикусил губу. — Не бойся, я же не тебя убью. Юноша ухмыльнулся. Прекрасное утешение. И как вовремя! — Скажи, что ты шутишь и ни о каком крестраже не думаешь. — Не шучу. — И кто будет жертвой? Какой-нибудь несчастный ребёнок, который подвернётся тебе под руку? Или магл? Ты вроде взрослый парень, неужели не понимаешь, что это вообще-то убийство? — Не беспокойся, я не собираюсь убивать достойных людей. Тристану было тяжело сохранять спокойное выражение лица. Его обычно румяное лицо несколько побледнело, а сам он почувствовал терпкий привкус страха. Он перестал болтать ногами и поглядел в глаза Тома. Липкий страх на секунду сковал его. Вот только боялся он вовсе не того, что такая магия существует. И не того, что Реддл может убить его. А того, что Том может стать убийцей и, что ещё хуже, потеряв часть души, вообще перестанет быть собой. Юноша вспомнил, как чудовищно изменились черты лица Тома, когда он неделю назад был зол. А что, если его лицо изменится навсегда? Тогда он и на человека-то похож не будет. — Ты настолько боишься смерти и настолько боишься быть никем? — Возможно. — Тогда ты идиот. С твоими талантами ты за сотню лет сможешь сделать столько, сколько многим и не снилось! Ты только подумай, сколько на свете по-настоящему бессмертных людей. Не телом, а душой! Шекспир, Моцарт, Ван Гог! Никто из них не был магом, но каждый живёт и будет жить. А ты… ты хочешь вечного презрения? — Никто же не узнает об убийстве, — обиженно и зло сказал Том. — Я уж постараюсь. Он вновь сел напротив, нахмурившись. Ему не понравилось, что его приятель не разделяет его идеи. Он-то надеялся, что он тут же скажет, что это прекрасная, гениальная идея. Что он будет пешкой… нет, ферзём в его игре, что они будут планировать убийство Реддла-старшего, а потом он, милостивый Тёмный Лорд, отблагодарит его. — Выбрасывай-ка ты эту дурь из головы, — серьёзно сказал Тристан. — Или я тебя сдам. Этим же вечером. Ради твоего блага! — Ну, можешь попробовать. Слизеринец сказал это таким тоном, что Тристану потребовалось серьёзное усилие воли, чтобы не уйти. Но он был сильнее, чем могло показаться на первый взгляд. И, самое главное, он чувствовал, что если он сейчас уйдёт, то произойдёт что-то страшное. — Хорошо, допустим, ты говоришь, что хочешь вечной жизни, — как можно спокойнее сказал Тристан после некоторых раздумий. — Но ведь твоя душа расколется и вечно жить будет вовсе не Том Реддл, а кто-то другой. — Какая разница? — Ты действительно хочешь вечной жизни бессовестному малолетнему ублюдку? — Я не хочу быть Томом Реддлом, — неожиданно сказал юноша. — Кому вообще нужен этот «Том»? Он с таким презрением произнёс собственное имя, что когтевранец на какую-то секунду потерял дар речи. Эти слова для Тристана были как удар в самое сердце. Когда же он вновь смог говорить, то не мог найти подходящих слов. Ему было невероятно жаль парня. Этого невероятно умного и талантливого человека, который зарывал себя в могилу. А самое главное, он не знал, что ему делать. Голос разума он не слышал. А что ещё Тристан мог ему сказать, когда воззвания к логике оказались бесполезны? Когда все мало-мальски толковые аргументы были жестоко и холодно отвергнуты? Оставалось последнее. Тристан печально вздохнул. Будет что будет. Юноша чуть наклонился вперёд и протянул руку к лицу Реддла. Немного боязливо, как к бродячей собаке. Он был смертельно бледен, в горле у него пересохло и когда он казалось уже чувствовал подушечками тонкую кожу лица Тома, он остановился. Но, преодолев секундное сомнение, он заправил выбившуюся прядку Реддлу за ухо и нежно провёл тыльной стороной ладони по его щеке. — Мне, — сказал он с горькой усмешкой, — мне нужен Том Реддл. Слизеринец чуть нахмурился. А Тристан, всё с тем же странным выражением лица, спрыгнул на пол и подошёл почти вплотную к нему, и, проведя пальцами от скулы до точёного подбородка, почувствовал, как холодная ладонь Реддла ложиться на его запястье. Том поморщился. Это странное тепло, исходящее, казалось, из самой души юноши, жгло его и ранило. Ему было непривычно чувствовать тепло чужих рук. И даже больно. Это была та боль, какая бывает, если обморозить руки, а потом положить в тазик с тёплой водой. И боль, и облегчение. Он сжал руку парня и спустился на пол, чтобы быть ближе к нему. Руки их сомкнулись прямо между их сердцами. — Тристан… — промолвил Том. Он раньше не обращался к нему по имени, называл лишь «ты». Он неожиданно сжал руку парня с трепетной, немой надеждой. И огонь безумия медленно начал угасать в его глазах. Лишь бы случайно не отпустить Тристана! Реддл положил ему руку на плечо. Тонкое и острое, сейчас оно казалось могучим и крепким. — Либо я. Либо крестраж, — прошептал Тристан. — Выбирай. Том смотрел на его открытое, светлое лицо, на то, как сквозняк треплет вихры, на эту угловатую, мальчишескую фигуру. Какая-та страшная сила была и в его внешнем виде, и в голосе и во взгляде. И какая-то невероятная красота. Особенно в руках. В этой крепкой хватке, в холёной коже и длинных пальцах. Сердце Реддла забилось сильнее, чем когда-либо. Он задержал дыхание, глаза его испуганно бегали, хотелось уйти и остаться одновременно. Хладнокровие покинуло юношу… Он был в шаге от того, чтобы прямо сейчас стереть память Тристану и себе заодно. Сделать всё, что угодно, лишь бы не делать этого выбора! В нём говорило зерно того страшного зла, которое в любой момент могло поглотить его. Он будто слышал, как из самых тёмных углов его сознание, какая-то страшная тварь, которая называет себя Лордом, приказывает ему немедленно расправиться с мальчишкой. Прямо сейчас! И эта страшная часть так прочно срослась с ним, так долго отравляла его, что заткнуть её Реддл уже не мог. Но Тристан крепко держал его. И Том цеплялся за него. Это была первая и, возможно, единственная ниточка, тянущая его к свету и обрывать её — остаться один на один со своим безумием. Остаться одиноким, никем не понимаемый, никем не любимым, уродливым и душой, и телом. В глазах Реддла стояли слёзы, возможно первые осознанные слёзы в его жизни. Казалось, змеиный яд течёт по его жилам, заставляя ноги подкашиваться, а тело трястись как при лихорадке. — Том! — позвал его Тристан. И юноша вспомнил, что этот парень его уродом не считает, даже напротив. Реддл вспомнил, как они встретились, вспомнил, что в ящике его тумбочке до сих пор лежит его портрет. А ещё он вспомнил то странное чувство, когда он на какие-то минуты почувствовал себя красивым. Вспомнил, что за последние дни он смеялся столько, сколько никогда в жизни. Вспомнил он и патронуса. Вспомнил и дружеские похлопывания по плечу. И сделал свой выбор. Том как утопающий вцепился в Тристана — глаза того распахнулись, он всё понял и лучезарно улыбнулся. Не говоря ни слова, он встал на цыпочки, приобнял Реддла за шею и накрыл своими губами — его. В этом поцелуе не было страсти. Они не набрасывались друг на друга как звери, не кусали друг другу губы. А медленно и чувственно, иногда открывая глаза, чтобы на секунду пересечься взглядами — будто для того, чтобы убедиться, что другой на месте и с ним всё в порядке. Потом они долго-долго обнимались. Реддл казалось дрожал всем телом, а Тристан успокаивающе шептал ему на ухо слова, самые разные. Затем они сели на одну парту и парнишка вновь принялся болтать ногами и тихо посмеиваться, поглядывая на Тома. Тот совершенно непонимающе прикоснулся к своим губам кончиками пальцев. Он всё ещё чувствовал то странное покалывание, которое отчего-то усиливалось, когда он смотрел на Тристана и, даже, становилось невыносимым. Повинуясь странному внутреннему желанию, он притянул парня к себе за талию, и тот, хитро ему подмигнув, положил ему руку на плечо. И сидели они так долго-долго, не замечая того, что становится всё холоднее и холоднее. Не замечая того, что по коридору то и дело кто-то проходит, не замечая, что пошёл первый снег.