Во время шторма

      Прошедшие два года в кадетском корпусе не прошли бесследно для юных солдат. Юнона Йегер — ничем не примечательный боец в самом начале, смогла-таки добиться некоторых успехов в военном деле. И пусть навык стрельбы из лука и огнестрельного оружия не прокачался до отметки «хорошо», оставаясь на конце «вполне удовлетворительно», управление УПМ и рукопашный бой она прокачала до максимума. Конечно, не без помощи Микасы, Эрена, Марко или Энни, но теперь Юнона могла похвастаться неплохими результатами. Отношения со сверстниками тоже пошли в гору. Йегер теперь уже не краснеет при виде них, не опускает взгляд в пол, но несмотря на это, все еще остается собой. Такой же нежной, тихой, но громкой, когда это потребуется, чем неопределенное количество раз удивляет кадетов.       К примеру, совсем недавно петушиные бои Эрена и Жана закончились громким криком Ноны, которая не стерпела количество оскорблений, «летевших» от соперников. Кажется, они были слышны аж в ближайшей деревне. Разозленная поведением брата, Йегер начала поднимать с земли мелкие камешки и кидать в товарищей, предупреждая, что если они не прекратят, она возьмется за булыжник. И это сработало. Через несколько секунд эти оба уже и не думали о драке, их целью было скрыться от штурма невысокой блондинки. Смеха-то было, просто жуть, особенно на моменте, когда они уходили вместе, потирая ушибленные места. Саша даже пошутила, что такими темпами Жан и Эрен останутся лучшими подружками. Конни смеялся громче всех.       Страх к Райнеру, кстати говоря, у Юноны тоже пропал. Этот бугай однажды даже по-братски потрепал ее по голове, чем вызвал укор ревности у Эрена. И оказался он вовсе не жутким, напротив, очень даже добрым и понимающим. Браун быстро входил в круг доверия своих солдат.       Единственный, с кем отношения у Ноны остались привычно натянутыми, являлся именно Жан. Вот только если раньше девушка не могла объяснить свою нелюбовь к Кирштайну, то теперь могла привести все аргументы. Жан — отвратный человек! Говорить все, что думаешь, конечно, хорошо, но не в его случае. Этот парень совершенно не думал о чувствах других, мог задеть и усмехнуться над любым кадетом, чем очень сильно раздражал Нону. Но в конфликты с ним она, все же, старалась не лезть. Слишком слаба морально, чтобы этот внешний раздражитель с легкостью мог бы удавить ее морально.       Криста, как и в начале обучения, осталась Ноне подругой. Девочки нередко сидели вместе и просто говорили обо всем подряд. Это было так «по-девичьи», пока к их скромному дуэту не присоединялась Имир. Она нагло садилась между Ленц и Йегер, всегда громко шутила и заливисто смеялась над своими же шутками, при этом тыча локтями в бока обеих блондинок. Стоит признаться, эта гнусная девчонка стала относиться к Ноне намного лучше. Наверное, они могли бы назвать друг друга подругами. Ох, а когда к ним присоединялись другие девочки… Это все, пиши пропало! Бестии поднимали такой шум в корпусе, что у пареньков волосы на голове дыбом вставали. Например, однажды, с подачки Имир, разумеется, эта небольшая компания пробралась ночью к казармам парней и наделала пакостей. Саша нашла тонкую веревку, которую Имир, замысловато хихикая, натягивала через порог. Конечно, все на эту уловку не попались, но Жан очень смешно шмякнулся лицом в пол. Правда, потом его пришлось тащить чуть ли не на руках из-за разбитого носа, но это определенно того стоило! А учитывая то, что злился Жан очень долго, даже Юнона не пожалела о содеянном.       В долгу парни не остались. Предложили попить чай, для перемирия, так сказать. Поменяли сахар на соль и были так довольны, будто придумали что-то до удивления оригинальное. Но потерявшие бдительность девочки, клюнули на эту уловку. В тот вечер облитыми соленым чаем остались Эрен и Жан, затеявшие эту глупость, да Конни, который опять смеялся громче всех.       Несмотря на этакую битву полов, были дни, когда компания объединялась. В одну из ночей они собрались в комнате мальчишек со слабыми свечами и начали травить друг другу байки о всяких ужастях.       Испугалась, должно быть, больше всех Юнона, в то время как Энни (которая с точностью уверена, что пришла просто так, а вовсе не из-за интереса) осталась полностью равнодушной. Было интересно, но данная посиделка вылезла подросткам боком. Кис Шадис, зачуяв неладное, прервал все на самом интересном месте, угрожая завтрашним наказанием. А наказание было действительно страшным. Страшнее страшилок, которые Марко пытался выдать за правду.       Короче говоря, будни кадетов проходили до невозможности весело, а тренировки до ужаса трудно. На протяжении нескольких дней солдаты начали готовиться к своеобразному учению в Тросте. Должно быть, каждому из них хотелось выделиться, потому что иначе такое рвение Юнона объяснить не смогла. Она, кстати, несомненно, тоже очень старалась. Упасть в грязь лицом перед главнокомандующим гарнизона ух как не хотелось. А после речи Шадиса было просто недопустимо.       Само учение состояло в форме учебной тревоги. Пока одна часть солдат справлялись с гражданами Троста, ведя их к выходу из «ада», другая часть взяла на себя ответственность покончить с макетами титанов. О, это было очень весело. Темная сторона Ноны очень радовалась каждый раз, когда Саша или Конни бессовестно забирали цель Жана прямо из-под носа. Этот задира должен был получить свое.       Так или иначе, Кирштайн все так не оставил. Самоуверенности у него было хоть отбавляй, поэтому в долгу парень не остался и по окончанию миссии устроил разборки. Нона была готова останавливать драку, пока их вдруг не прервал сам Дот Пиксис. Йегер думала обо всем: наказании, выговоре, да о чем угодно, но не о том, что в тот момент случилось. Взрослый и статный главнокомандующий предложил Саше и Жану поединок. Кулинарный. Кулинарный поединок.       Удивил он, конечно, всех. Но Йегер готова поспорить, что виною всему то, что было в его фляге.       В итоге они приняли данное предложение и началась самая настоящая, черт возьми, война.       Блауз и Кирштайн набрали себе группу и поехали на лошадях охотиться. Ко всему сожалению, Нона туда не попала, но позже Армин расписал события во всех присущих красках за ужином этого же дня.       Окончательно потеряв интерес к произошедшему (Юнона не сомневалась в выигрыше Саши), Йегер молчаливо копается ложкой в своей тарелке, слушая, как Армин важно дает советы нервному Жану, который, в свою очередь, даже не слушает их.       Переглянувшись с рядом сидящей Энни, она лишь пожала плечами, не понимая, чего это Кирштайн так завелся. Он бы и продолжил, кажется, бороться со своими мыслями, пока какой-то солдат гарнизона не позвал его по имени. Нона зачем-то проследила за тем, как парень спокойно подошел к гарнизоновцу. До нее начали доходить обрывки диалога: — К тебе пришла твоя мать. — Чё?       Йегер неосознанно грустно улыбнулась. Наверное, здорово иметь живых родителей, которые могут навестить тебя во время обучения, дать наставление, поддержать… Уже не скрывая интереса, она продолжила наблюдать. Тем временем в столовую зашла приятная на вид женщина. Ее темно-каштановые волосы заплетены в конский хвост, а улыбка на губах была настолько доброй, что у Юноны сжалось сердечко. — Жанчик! — счастливо проговорила она, подходя к сыну. — Чего ж ты домой-то никак не заглянешь? Томас Вагнер, сосед-то наш, уже давно побывал дома! Один ты у меня такой своеобразный ребенок.       Конечно, подростки в столовой обратили на встречу внимание, многие начали перешептываться. Поняв суть слов, Нона хмурится. — Что с твоей одеждой? Суп на себя пролил? — все не унималась женщина. — Вот неуклюжий!       Юнона по-доброму усмехается. Данная сцена хоть и является неловкой, но именно она напомнила девушке о забытых воспоминаниях. Помнится, Карла так же отчитывала Эрена за пятна на одежде. Давно это было… Брат тогда ворчал жутко, но никогда не грубил и не кричал на матушку так сильно. То, что сказал далее Жан, привело Юнону в шок. — Прекрати! — отпрыгивая как от огня, заорал он. — Достаточно! Возвращайся домой!       И отпихнул ее настолько грубо, что, завидев жест, Йегер не смогла сдержать руки, которые непроизвольно сжались в кулаки. Но госпожа Кирштайн, кажется, и не расстроилась вовсе. — Тогда вот вам, — все с той же грустной полуулыбкой женщина начала выкладывать красные яблоки на ближайший стол. — Угощайтесь!       Но и это тупому (Нона не побоялась этого слова) задире было не по нраву. — Зачем ты это делаешь? — забивая всякое уважение, этот кадет смахнул со стола ничем не повинные фрукты. Тогда не сдержался и Эрен, прикрикнув на своего соперника, но это мало чем помогло.       Юнона искренне не понимает поведения сослуживца. Чем вызвано такое неуважение к родной матери? Йегер теряется в догадках. В голове сейчас неожиданно заиграло желание хорошенько ударить этого придурка, чтобы выбить всю дурь, и Нона впервые становится смелее и не противится данному желанию, а все из-за щекотливой темы, которая пробудила в сердце подростка сильную тоску по своей собственной маме. Поднявшись с места, она хочет подойти, но резко останавливается, когда… когда госпожа Кирштайн начинает оправдывать сына, просить кадетов дружить с ним, а потом резко останавливается, будто бы что-то вспомнив. — Ох, Жанчик, я же принесла тебе обед, — и полезла в корзину, вытаскивая упакованную еду.       Тогда из себя выходит и Жан, громко посылающий мать домой, и Нона, желание которой избить Жана возросло с новой силой. Кирштайн, взяв женщину под руку, насильно тащит ее к выходу. В столовой образовалась мертвая тишина сразу после хлопка двери. Единственный источник звука — это громкие шаги Юноны, которая под удивленные взгляды кадетов двигалась по направлению к раздраженному Жану. Он, кстати говоря, не обратил на нее внимание, пока… — Эй, Кирштайн! — он обернулся, удивляясь. Нона никогда не звала кого-то по фамилии. — Научись ценить то, что имеешь, придурок!       Хорошенько замахнувшись, Юнона кулаком попадает Жану прямо по носу. В помещении снова образовалась тишина. И непонятно, что удивляло больше: поведение Жана или то, с какой силой и ненавистью спокойная и тихая Юнона нанесла Кирштайну удар. Парень, пораженно глядя на Йегер, зажал больное место рукой. — Ты не должен был вести себя так с ней, конченный ты идиот, она ведь просто… — стойкий голос Йегер на секунду дрогнул. — Она просто заботится о тебе.       А потом она просто уходит. Подальше бы отсюда, чтобы точно не расплакаться и не видеть реакцию наверняка разозленного Жана. Юнона ведь человек сентиментальный, тут еще и такая картина перед глазами. Она думает, Жан все же любит свою мать, но почему-то ведет себя с ней так ужасно, что ничего кроме как накричать на него и не хочется вовсе. В голове сами собой появляются некие представления. А что сделала бы Йегер, оказавшись на месте Жана? Нона бы, несомненно познакомила маму Карлу с другими курсантами, поблагодарила бы за заботу и крепко обняла…       Горечь тяжелых мыслей вызвала слезы в глазах Юноны. Остановившись во дворе, она прижимает ко рту ладонь, в надежде не зареветь в голос, когда чувствует родные руки брата на своих плечах. — Не плачь, пожалуйста, не плачь, — шепчет Эрен, крепко обнимая ее.

***

      Случай оставил отпечаток и на следующий день. Пока одни громко обсуждают выходку Ноны, другие ждут результаты кулинарного поединка Жана и Саши. А Йегер не думает абсолютно ни о чем. Временное проживание в Тросте открыли в ее сердце все запрятанные двери, выпуская наружу тоску, грусть и скорбь. Все же, Трост имеет невероятные сходства с Шиганшиной. Такие же люди, домики, торговые лавки… Вспоминается то детское и беззаботное время, когда единственным сложным выбором было пойти с Эреном гулять, или остаться и помочь Карле приготовить ужин.       А теперь всего этого нет. И сидя на лавочке около «пристанища» гарнизона, Юнона позволила себе расклеиться. Мокрые от слез глаза уже начали болеть, потому что девушка трет их слишком агрессивно, желая убрать ненавистный признак слабости с лица подальше, только бы никто не увидел.       Тяжело вздохнув, она поднимается с места, желая оказаться в компании курсантов, чтобы отвлечься от всего этого дерьма, преследующего его, но неловкий знакомый голос останавливает ее. — Дорогая, погоди! — Нона оборачивается на зов и буквально замирает. — Ты же знаешь Жана? Жана Кирштайна.       Проморгавшись, Нона интенсивно кивает, подходя к приятной женщине. — Да, да, я знаю его, госпожа Кирштайн. — Ох, не могла бы ты тогда передать ему это? — она достает из той же корзинки небольшой красный мешочек.       Нона, естественно, не отказывает. Она почему-то извиняется за товарища перед его мамой, а затем убегает, удивляясь, какая же все-таки сильная эта женщина. На прощание машет рукой, сжимая в другой кулек.       Без промедлений Юнона ходит по зданию в поисках Жана, но этот задира как в воду канул: ни слуха, ни духа. Будто и не было его вовсе, ей-богу. Опросив всех, кого было возможно, Йегер уже отчаивается, пока не оказывается на нижних этажах.       Спина крадущегося Жана по лестнице к подвалу смешит девушку, она хихикает в кулак, прежде чем подходит ближе. — Кир… — отдергивает себя. — Жан!       Кирштайн останавливается. Медленно оборачивается, и они встречаются глазами. Обоим становится неловко, Жан начинает почесывать затылок, не зная, что и сказать и как следует вести себя. Он должен бы извиниться? Да, но… За что? Это ведь Юнона его ударила, но именно после этого удара мир перевернулся. До этого ему было стыдно лишь за мать, которая так просто опозорила его перед другими, а после… После этого ему стало стыдно за себя, за свое поведение и отношение к маме, которая и правда просто заботилась о нем. — Я… Мне… — пытается что-то сказать он, но язык совсем не слушается, путая Жана еще больше. — Держи, твоя мама попросила передать, — немного краснея, Нона его перебивает.       Подходит еще ближе, передает мешочек в его руки и краснеет сильнее, когда их пальцы случайно соприкасаются. И это она вчера так смело его ударила? Да не смешите! Эта девчонка стесняется случайных прикосновений, а значит и ударить кого-то для нее — табу. Но, тем не менее, она это сделала. Ударила Жана у всех на глазах, не заботясь о сплетнях. — Мне стыдно за себя, — словно проснувшись ото сна, Жан забирает передачку мамы. Появляется желание опустить глаза, но он упрямо борется с ним, следя за ее реакцией слишком внимательно. — Ты должен извиниться перед ней, — как приговор.       И опять молчание. Такое неловкое, раздражающее. И где только Конни сейчас бегает? Вот он вообще, паренек, не знающий силу неловкости. Точно бы смог разрядить обстановку.       Тяжело вздохнув, Кирштайн все же не справляется. Опускает взгляд, мнется, переступая с ноги на ногу. Но затем вновь смотрит на Нону. И говорит то, что никому никогда не говорил. То, что никто от него никогда не слышал. — Да, — недолго молчит. — Да, я извинюсь перед мамой, обязательно. И… — тянет, будто не зная, что сказать, хотя слова вертятся на языке уже давно. — И ты меня прости, я вел себя очень плохо, — неожиданно Жан тянет к ней свой мизинец. — Мир?       Юноне становится так забавно. Двое подростков сейчас стоят такие краснющие, что сравнение с помидором кажется самым верным, и пытаются помириться детским способом. Так по-детски, но Йегер почему-то протягивает ему свой мизинец, тихо посмеиваясь. Такой короткий разговор сумел поднять ей настроение, так еще и помирить двух, вроде как, не переваривающих друг друга людей. — Мир.