Во время шторма

      Мокрые волосы небрежно спадают на бледное лицо, скрывая исхудавшие щеки. Мнет в руках край футболки, которую ей добродушно одолжили, и чувствует, как холодеют ноги. Одеяло уже не спасает. Опираясь спиной на холодную стену, Йегер смотрит в пол.       Смотрит, но не видит.       С того момента, как она оказалась здесь, прошли сутки. Юнону не трогали. Пять раз в день приносили еду, уносили грязную посуду. Она почти не ела. Выходить из палаты не позволяли — все нужные вещи, вроде душа и туалета были здесь. Самая настоящая тюрьма с закрытой на замок дверью. И такое чувство, будто стенки ее с каждым часом сжимаются на чертов квадратный метр, выбивают воздух из легких, заставляя руки дрожать. Тем не менее, тревога внутри уже погасла, уступая место пустоте. Йегер чувствует себя сломанной куклой.       Кровать тихо скрипнула, когда она встала. Душ не помог прийти в себя. Тоска по дому съедает изнутри, откликаясь болью в желудке. Она разминает затекшие конечности, смотрит на часы. Четыре часа дня. Время тянется болезненно медленно. Юнона ходит туда-сюда по комнате, не может найти себе место, а потом вновь садится на кровать. Неутешительно.       Юнона думает о доме. Она сейчас готова была бы отдать все, что у нее есть, чтобы вернуться назад. Чтобы отдать Саше чертов обед, посмеяться с того, как она смеется с шутки Конни. Позволить Микасе заплести ее волосы. Армин бы наблюдал за этим, а потом в комнату забежал бы Эрен и поторопил их. Юноне хочется поговорить о чем-нибудь с Крист… с Хисторией, встретиться в коридоре с Жаном, а потом провести с ним весь оставшийся вечер. Хочется послушать бурчание Имир… Если бы Юнона только знала, во что выльется все это. — Добрый день.       Йегер еле заметно вздрагивает. Не заметила даже, как в комнату кто-то зашел. «Гостем» оказался уже знакомый доктор. Она бросает на него быстрый взгляд и думает, что без его присутствия готова просидеть еще столько же. Разговор накануне выбил из нее оставшиеся силы. Адольф говорил, что она важна. Говорил, что она необычна и имеет такую силу, которой в жизни не имел ни один человек. Юнона даже поверила и согласилась. Ей было пятнадцать, когда с телом начало происходить что-то странное. Любые повреждения срастались спустя некоторое время, не упоминая о себе даже шрамами или болью. И первое чего ей хотелось в тот момент — это выявить причину. Понять, что случилось и почему Йегер обладает такой силой. Пусть Зик и рассеял некоторые неизведанности, вопросы все еще оставались. И ответить на них сможет только Уотсон.       Но пользы от него было еще больше. Йегер поставила цель перед собой — узнать у него побольше о революционерах Марлии. Узнать побольше о Зике, биологической матери и отце. Чтобы эта цель была исполнена, Юноне придется терпеть и слушаться. И пусть она пока не имеет ни малейшего понятия о том, как придется передавать эту информацию, Юнону устраивает тот факт, что эта информация хотя бы будет. — Здравствуйте, — слабо отзывается Йегер, исподлобья глядя на пришедшего мужчину.       Как и в первую встречу, он держит в руках поднос с едой. Чуть погодя, ставит около Юноны и садится в кресло. Опять будет смотреть на то, как она ест. — Как ты себя чувствуешь? Ты не против, если мы начнем обследование сегодня после обеда? — Адольф доброжелательно закидывает ее вопросами. — Я пытался выбить для тебя побольше времени, чтобы ты немного успокоилась после всего произошедшего. Но это все, на что мне удалось повлиять.       Йегер почти не слушает, приступает к еде. Односложно отвечает на вопросы доктора и чуть ли не роняет ложку из исхудавших рук, чувствуя минутную слабость от смены положения. Слишком слаба эмоционально, чтобы казаться сильной физически. И Уотсон это видит, глядит своим тяжелым, будто бы переживающим взглядом и даже не раздражает ее почему-то.       Когда она доела, доктор резко встал. Юнона внимательно проследила за его движениями, и на ее удивление, эти действия развеселили Адольфа. Он мягко рассмеялся. — Ох, прости, забыл совсем. — он неловко потирает затылок и виновато улыбается. — Я понимаю, что тебе нужно привыкнуть ко мне, извини. Никаких резких движений. Я не хочу тебе зла!       Йегер проморгалась. Удивительная доброжелательность и сожаление показались ей весьма искренними нотками. Это было странно, многое оставалось непонятным. Когда Юнона находилась в каюте по пути сюда, она ожидала более грубого приема, тюрьмы или пыток, но это… Это в ее голове не вязалось никак, оставаясь в клубке запутанного материала. Ее оставили в комнате, кормили, не грубили и даже не тревожили. Чего они добивались? Ответа на этот вопрос Йегер не увидела в мягких чертах лица доктора. — Пошли, нужно начать обследование.       Юнона послушно встала. Доктор поспешно вывел ее из кабинета, указывая путь в бесконечных коридорах и лестницах. Пробегая мимо, люди кидали косые взгляды, от которых по спине табуном пробегают мурашки. Йегер от доктора не отставала, держалась рядом, но на приличном расстоянии. А глаза то и дело бегают туда-сюда, просматривая каждый угол и дверь, будто это может принести толк.       На втором этаже светлее. Бежевый пол, нежно-голубые, ближе к мятному цвету стены. Яркие лампочки заслепили глаза, Юнона сморщилась. Огляделась. В прошлый раз осмотреть все не получилось, зато сейчас Йегер смогла без помех повертеть головой. Правда, долго это не продлилось, Адольф без промедлений завел ее в процедурный кабинет. — Присаживайся, — жестом указывает на кушетку напротив окна.       Юнона следует указаниям и молчит, хоть и мысли ее витают далековато от этой комнаты. Вспоминается нечто надолго забытое, уже не имеющее значение, но отчего-то теплое и родное. Когда-то еще в раннем детстве Юнона сидела на кушетке точно так же, помахивая свесившимися ногами, с интересом разглядывая склянки с лекарствами, шприцы и прочую медицинскую дребедень. Когда-то ее отец, стоя спиной точно так же, как и Адольф, отвлекал ее разговорами, чтобы развеять тревогу и страх. В груди что-то болезненно защемило, и Юнона сразу не заметила, как Уотсон пытается вернуть ее с небес на землю: — Юнона, эй, — он щёлкает пальцами перед ее лицом, и Йегер, наконец, обращает на него свое внимание. — Я спрашиваю: есть какие-то жалобы? Может, что-то болит?       Она задумывается, прислушиваясь к своим ощущениям, но последнее, что ее действительно волнует — это неспокойный сон и чувство необъятного страха вперемешку с тревогой где-то на фоне. Юнона сглатывает слюну, когда говорит об этом, и в лицо доктору не смотрит, постоянно избегая зрительного контакта. Дослушав жалобы до конца, Адольф кивнул, черканул что-то в тетради и встал. Юнона внимательно проследила, выражая во взгляде недоверие, но вопреки сомнениям, Уотсон не сделал ничего, что могло бы ее напугать. Подошел к белому шкафчику, в котором Юнона разглядела несколько коробочек со всякими медицинскими принадлежностями, и достал оттуда пластину с кругленькими таблетками. — Это успокоительное. Поможет тебе чувствовать себя лучше, а в следствии и крепче спать.       Йегер недоверчиво глядит на протянутую руку доктора. А что? Это может оказаться полной ложью, и таблетки могут оказаться какими угодно. Кажется, склонность к паранойе у нее вызвали недавние события, включая предательство Райнера и Бертольда, в очередной раз доказывающее ей, что слепо доверять не стоит даже тем, кто кажется дружелюбным. Адольф, верно заметив ее сомнения, без капли раздражения, вернулся к шкафчику и достал оттуда коробочку с несколькими пластинками. — Хорошо, там есть инструкция. Это действительно успокоительное и не более того, — позволяет себе легкую улыбку, когда она, наконец, находит в себе силы взять предложенное. — Я же могу отдать тебе всю пачку и не беспокоиться о том, что ты можешь натворить глупостей?       Глупостей? Юноне не смешно, но на нервной почве все же усмехается. Съесть за раз всю пачку в надежде на летальный исход — такая себе задумка, особенно если учитывать то, что Юнона понятия не имеет о том, как организм повлияет на отравление. Возможно, ее нервной системе придет конец, возникнет привыкание. А возможно «примочки» организма легко справятся с передозировкой. И узнавать, какой из вариантов верный, Йегер совсем не хочется. Вместо этого она достает из пачки листок бумаги с напечатанными буквами. Пробегается глазами по составу, игнорируя слова, которые она не понимает из-за незнания веществ в сфере медицины, и находит, наконец, нужные строчки. Черным по белому написано, что данные таблетки — действительно успокоительное.       Юнона отложила их, убедившись в том, что все в порядке. Выдохнула. Ее ждет долгий осмотр.

***

      Несколько дней прошло слишком быстро и почти незаметно. Адольф Уотсон, к удивлению, захаживал все это время в палату Юноны слишком часто, но причиной раздражения он не был. Напротив — диалоги с ним помогали Йегер отвлекаться от внутренних войн и самокопаний, от бесконечной тоски по дому и близким. Вместе с этим она смирилась со своим положением. Почти сдалась. В основном доктор говорил о стране, где они находились. Юнона все мотала на ус. Узнала больше о Марлии, о том, что марлийцы воюют с другими странами, как они живут и что едят. Адольф даже пообещал, что когда-нибудь сводит ее прогуляться по городу.       Таким образом, в заклятом враге Юнона увидела друга. Прогресс в их общении развивался стремительно быстро не только потому что ни с кем больше не имело возможности беседовать, а еще и из-за острой ассоциации Адольфа с Гришей. Она видела в Уотсоне своего отца и на это определенно были причины. Доктор, как и ее папа, восторженно что-то шептал, записывал в тетрадь, пока Юнона терпеливо ждала на кушетке. Искренними и добрыми разговорами старался отвлечь от иглы, пронзающей нежную кожу пальца для сдачи крови. Адольф видел в ней ребенка. Юнона видела в нем надежду.       Она вдруг поняла, что даже среди дерьмовых марлийцев есть хорошие люди. Понимающие и приятные.       Но не всегда эти диалоги были яркими и красочными. В обмен на рассказы об их стране, Адольф мягко просил рассказать и о жизни в стенах. Тогда Юнону прорывало. Она то почти со слезами на глазах рассказывала об ужасе и страхе перед титанами, то с искренней улыбкой и блеском в глазах делилась историями о матери, брате и друзьях. Рассказывала об Эрене, Микасе и Жане. Не забывала упомянуть и о Марко.       А сегодня все было немного по-другому. Юноне было плохо. Юноне было тоскливо. Скудный завтрак, который включал в себя только здоровую пищу, не радовал, солнце за окном тоже удовольствие не приносило. Йегер осталось только пялиться в потолок и прокручивать в голове одни и те же воспоминания, связанные с ее последними минутами дома. Постоянное проживание в четырех стенах без права выйти на улицу удручало. Но кое-что все же изменилось. Когда дверь открылась и позади послышались неторопливые шаги, Юнона не вздрогнула, как это случалось раньше. Она не обернулась с испуганными глазами просто потому что знала, кто пришел. Просто потому что он всегда приходил. — По рациону питания тебе нельзя печенья, — знакомый мужской голос прозвучал по-ласковому. — Но мы побунтуем чуть-чуть.       Йегер улыбнулась. Да, так было с совсем недавних пор. Адольф проявлял приятное Юноне внимание, притаскивая ей сладости и прочие вкусности во временном отрезке между приемом пищи. Она поблагодарила доктора, села. Уотсон сел в уже привычное место — кресло напротив кровати. — О чем поговорим сегодня?       Задумалась. Был у нее один вопрос, который тревожил побольше остальных. Правда, задает она его при каждой встрече как по расписанию. — Вы не узнали, что с Имир, доктор? — несмело все же спрашивает Нона, боясь, что этим вопросом уже немало раздражает.       Адольф сожалеюще вздохнул: — Я попытался выведать эту информацию, но у меня не вышло, прости.       Внутри противостояло два чувства. Первое было сильнее — страх за то, что вообще могут делать с Имир. Явно ничего хорошего и это пугало. Юнона ночью молилась в подушку, лишь бы эта девчонка оказалась живой, лишь бы с ней было все хорошо. Переживания за нее постоянно присутствовали где-то на фоне других отрицательных чувств. Менее заметным оказалось облегчение. Узнавать правду было еще страшнее. Юнона боялась в один день услышать проклятую фразу, в которой Адольф выразил бы все сожаление и скорбь, на которую только способен. Поэтому намного легче было находиться в неизвестности. Но даже если бы Имир оказалась жива, это было бы толчком для действий. Это заставляло бы ее думать, решать что-то самой. Строить в голове планы, а затем проворачивать их.       Ей легче было сидеть на месте и ждать. Ждать черт знает чего. — Ты сегодня задумчивая какая-то. Тебя тревожит что-то?       Юнона глаза опустила. Признавать причину было стыдно, но силы рассказать она нашла. Йегер начала пропускать в свою голову мысли, что здесь лучше, чем там. Да и чего обманывать себя, так оно и есть. Здесь есть комфорт. Нет вечного страха, есть спокойствие. Тревожное такое, но все же. Как-то даже проскользнула мысль, что на родину возвращаться незачем. Юнона внедрила себе в голову, что здесь безопаснее, здесь нет титанов и страха за свою жизнь. Здесь нет долга, нет боли и отчаяния. Внедряла, а потом молча ненавидела себя, вспоминая, что находится в змеином логове.       Марлийцы — враги. И жизнь среди врагов не может быть безмятежной.       По окончанию рассказа, Юнона не получила даже дольки ожидаемого презрения. Со страхом подняла глаза, сталкиваясь с глазами доктора. Такими успокаивающими, понимающими. — Видишь ли, Юнона, в этом нет ничего страшного, — издалека начал он. — Я поражаюсь тобой. Живя в таком ужасе, ты нашла в себе силы. Мне очень жаль, что тебе пришлось столкнуться с этим. Твой отец повел себя безрассудно, обрекая свое дитя на такую жизнь, — задумался немного. — Если бы меня из гиблого места перевезли в более комфортное, я бы вел себя так же.       Он все говорит и говорит. Адольф в открытую жалеет Юнону Йегер, и она не может сказать, что ей это не нравится. Доктор нашел нужный рычаг, ведь именно капли жалости ей и не хватало. Отец с матерью ушли из жизни слишком рано, не дожили до момента, когда нужно было по-родительски поддерживать юную разведчицу, а в разведкорпусе нет места страданиям, там они все равны. Проявить сочувствие маленькой девочке, столкнувшейся с войной в столь малом возрасте, было некому. А сейчас появился доктор Уотсон. Понимающий и добродушный мужчина, готовый выслушать что угодно, что льется из уст малышки Ноны. С этим человеком не страшно и комфортно. Этого человека Йегер уважает. И диалоги с ним заставляли ее чувствовать себя лучше, спокойно засыпать и не шугаться от каждого резкого движения.       За разговорами с доктором прошел еще один день. Своеобразный выходной — ровно двадцать четыре часа без присмотра врача с медицинской стороны — остался позади. От осознания того, что сегодня вновь придется столкнуться с множеством вопросов, иголок и иных медицинских деталей становилось тошно. Поэтому Юнона вновь встретила Адольфа на пороге своей комнаты ближе к вечеру весьма уныло. Он в ответ лишь как-то сочувственно улыбнулся, так и говоря глазами, что сделать с этим ничего не может.       Знакомые коридоры и лестницы, а затем процедурный кабинет. Юнона привычно запрыгивает на кушетку, морально готовясь к очередным «пыткам».       Доктор опирается бедром об стол, задумчиво глядит в свою тетрадь, конец ручки утыкает в уголок губ. Чешет свою щетину на подбородке и отчего-то медлит. Молчит, а Йегер терпеливо ждет. — Мы выяснили, что любые раны зарастают со временем и не приносят тебе дискомфорта, — была в докторе такая особенность: он никогда не задавал вопроса напрямую, а подходил к нему чуть из далека, поэтому Юноне оставалось лишь утвердительно кивать в ответ.       По телу до сих пор бегают мурашки от воспоминаний. Юнона позволила доктору слегка ранить себя, чтобы зафиксировать время, которое понадобилось телу, чтобы все излечить. Было неприятно, но восхищение в глазах доктора того стоило. Юнона чувствовала гордость по отношению к самой себе. Правда, к сожалению, причиной стало то, что она сама не контролирует. То, над чем она сама не властна. И здесь на самом деле не было ни единой заслуги Йегер.       Юнона поежилась, приготовясь слушать дальше. — У нас с коллегами появился вопрос. Сможет ли твое тело отрастить конечность, подобно шифтерам?       Лицо Йегер в миг побледнело. В глазах промелькнул страх, а в руке Адольфа откуда ни возьмись появился скальпель. Отразил свет от яркой лампы, внушил нескрываемую панику.

— Ты как саламандра, — вновь хохочет Жан. — Если тебе ногу отрезать, она отрастет?

      Грудь пронзило болезненное воспоминание. Та фраза Жана показалась ей несерьезной и шуточной. Йегер была точно уверена, что ей не придется сталкиваться с таким. В этом не было необходимости. А сейчас сердце будто замерло. — Нет! — Йегер, догадываясь о намерениях доктора, подскочила с места. — Я не знаю, не нужно проверять, пожалуйста. Умоляю, это того не стоит.       Голос предательски задрожал. В уголках глаз Юноны скопились слезы, в глазах Адольфа выразилось раздражение. Взгляд его в миг изменился. От доброго дядюшки не осталось и следа, он уступил место нервному ученому. Йегер вздрогнула, когда он с шумом откинул свою тетрадь на стол, делая шаг вперед. Чувство такое, будто перед ней человек стоял другой. В ожесточенном уставшем лице лишь угроза, которую Юнона не может разглядеть сразу. — Надоело с тобой возиться, — грубо шепчет доктор. — Охрана!       В голове будто что-то щелкнуло. Это все было не по-настоящему. Общаясь с Юноной, доктор преследовал какую-то свою цель. Он был не искренним. Он разговаривал с ней не потому что ему было интересно. Он помогал не потому что действительно хотел помочь. Юнона, понимая это, наконец осознала всю жестокость этого мира. Поняла, что доверять нельзя никому. Словно маленький ребенок, она прикрывает раскрывшийся рот ладонью и делает еще один несмелый шаг назад. Но предпринять что-то еще просто не успевает.       В кабинет врывается несколько человек.       Жизнь Юноны раскалываются на «до» и «после».       Адольф Уотсон срывает с себя маску.       Она не уловила момента, когда двое рослых мужчин оказались за ее спиной. Тело почти парализовало от страха, когда она почувствовала огромные руки на своем теле, сковывающие движение. Тем не менее адреналин сделал свое — громкие крики разрывали горло, а ноги хаотично задергались в надежде высвободиться. Чувствует, как ее тащат в непонятном направлении; через толщу слез не было видно. Стало ясно лишь тогда, когда спина грубо столкнулась с холодной железной поверхностью операционного стола. Попытка встать не увенчалась успехом — один из охранников силой надавил на ее грудь, заставляя лечь, пока другой, по ощущениям, связывал слабое тело ремнями. Юнона панически вертит головой, игнорирует волосы, которые лезут прямо в лицо и болезненно хмурится, когда чувствует, как тонкая игла входит в бледную кожу руки. — Лучше тебе расслабиться, — как через толщу воды слышит голос Адольфа.       Юнона не хочет в это верить. Юнона не понимает, что происходит и почему доктор делает что-то против ее воли. Почему он только так загорелся этой теорией… Разум туманится, Йегер не осознает до конца то, что с ней собираются сделать, но лишаться конечности не хочет, а потому продолжает слабо сопротивляться. Но сила в ее теле не бесконечна, вскоре она устает. Толстые ремни на ногах и груди неприятно давят. Йегер с ужасом раскрывает глаза, когда чувствует, как ее руку вытягивают. Пытается «отбиться» пальцами, будто это может чем-то помочь, но смотрит в потолок. Даже не пытается заглянуть на то, что творят с ее конечностью.       Проще умереть.       Слезы неприятно заливаются в уши. Пелена на глазах не позволяет видеть происходящее вокруг, рука вдруг перестает ощущаться — онемела. Лежа на столе, она почти мирится со своим положением и замолкает на долю секунды.       А потом палату оглушает громкий крик. И Юнона сама не может понять, вызван ли он чувством того, как кожу разрубают вместе с костью, или дело в горьком предательстве чудесного доктора.

***

В разведкорпусе.

      Куча скомканных листов бумаги под его ногами, на столе и под ним. Несколько заточенных карандашей, маленький нож на краю.       Он до болезненного закусывает губу, глядя на знакомые черты лица на новом листе, но понимает, что это не то. Ее глаза в реальности, кажется, были больше и живее, а волосы гуще. Кирштайн нервно комкает в руках бумагу и выкидывает за спину. Сжимает длинными пальцами волосы и оттягивает их, не щадя кожу головы. Челюсть плотно сжимается от ненависти к самому себе.       Жан Кирштайн не может нарисовать Юнону Йегер. Жан Кирштайн третий день, смотря в зеркало, чувствует отвращение. У него ведь было столько времени, чтобы зарисовать то, как красиво она улыбалась. То, как мило она сжимала губы, волнуясь о состоянии Эрена или еще кого. То, как забавно она хмурилась, когда уставала. Он все упустил.       Жан Кирштайн третий день пытается вспомнить, так ли выражена линия ее челюсти, такой ли формы ее аккуратный носик и такие ли тонкие у нее брови. А ведь прошло всего около недели.       Жан, сжимая кулаки, впивается короткими ногтями в грубую кожу ладоней. Прячет в руках лицо и чувствует, как от гнева горят глаза. Плотно сжимают челюсти, когда слышит то, как открывается дверь. — Жан, нужно идти, — тихий, спокойный голос Армина не дарит ему спокойствие.       Он действует как последний удар по тонкому льду. Жан чувствует, будто его окунают в холодную воду с головой, топят безжалостно подо льдом и выбраться у него все никак не выходит. Эмоции вдруг туманят голову, затмевают трезвый рассудок. Он борится с желанием позорно расплакаться и роняет голову на руки. — Уйдите, — слабо и хрипло срывается с губ заглушенно.       Нервы натягиваются до предела, и Жан не выдерживает. Наблюдает туманным взглядом за покатившимся по столу карандашом и резко отпихивает его, роняя на пол. Резкий шум привлекает внимание Армина и Эрена; Жан отчетливо чувствует непонимающие взгляды в затылок. Чувствует касание руки Арлерта к своему плечу, но не пытается стряхнуть ее, несмотря на раздражение.       Эрен сутулится, и наступает тишина, но ни он, ни Жан ее не слышат. В ушах звенит будто мелким колокольчиком, а руки начинают мелко подрагивать. Йегер глядит на корявый портрет своей сестры сквозь пелену слез, и его разум вдруг заполняет ужасающий гнев, который сдерживать он не в состоянии. — Кирштайн, — закипающим от злости шепотом начинает говорить он. — Какого хрена ты… какого хрена ты сидишь тут и ноешь?! Нам всем плохо, возьми себя в руки!       Каждое слово на тон выше, короткие ногти впиваются в ладонь, сжимая в руке скомканный лист. Челюсти Йегера плотно сжимаются, он делает шаг к Жану, борясь с желанием ударить его. Выбить эти проклятые страдания не потому что хочется, а потому что Эрен уже просто не вывозит все это. Грудь яро печет чувство вины, крылышки носа расширяются, и Эрен чувствует, как сердце начинает стучать в два раза быстрее. Но сделать он ничего не успевает. Жан реагирует быстро — чувствует дикое раздражение, сжимая руки в кулаки, резко встает, оказываясь напротив Йегера, и кричит не менее агрессивно: — Заткнись! Завались, просто закрой свой рот! — в порыве гнева он повторяет эти слова несколько раз, хватая Эрена за грудки и встряхивает. — Это все из-за тебя, Йегер. Ты попался! Если бы ты был внимательнее, мы бы не возились с тобой так долго и смогли бы найти ее!       Смогли бы найти, смогли бы спасти. В голове Эрена крутится много предположений с таким простым, но острым «бы». Узелок вины затягивается на шее плотнее, тянет, оставляет на коже красные следы и душит Эрена вместе с Жаном, беспощадно сдавливающего его кофту. И Эрен впервые за долгое время даже не пытается сдержаться. Кулак встречается с лицом Жана быстрее, чем Армин позади успевает среагировать. Выбросить эмоции, избить друг друга до гематом, чтобы потом лишиться каких-либо чувств, притупить гнев ноющей физической болью.       Кирштайн ожидаемо замахивается в ответ. Армин на фоне пытается что-то сделать, кричит, как ужаленный, но тоже не справляется. Арлерт понимает их как никто другой и остро чувствует то, что движет друзьями. Эрена сжирает чувство вины. Эрен думает, что лишился самого дорогого, и по ночам шепчет, что лучше бы сдох он. Эрен ненавидит себя каждой клеточкой тела, каждой сраной мыслью и движением, в то время как Жан, вместо того, чтобы ненавидеть себя так активно, ненавидит все вокруг. Ненавидит начальников, которые решили, что на Юнону у них нет времени, ненавидит себя за то, что не смог ничего сделать, и ненавидит Эрена, из-за которого все так и провернулось.       Проходит около минуты, когда Армину, наконец, удается угомонить своих друзей. Он поглаживает свою скулу, в которую ему от кого-то попало локтем во время замеса, и встает между Кирштайном и Эреном. Напряжение резко спадает, когда Армин вдруг повышает голос, прося их прекратить.       Они упустили Юнону Йегер. Она пропала, она умерла и у них даже нет ее тела. В худшем случае оно (не)переваривается в желудке титана. В еще более худшем — гниет где-то за стенами и кормит червей. И у Армина от этого осознания быстро-быстро стучит сердце, трясутся руки и сбивается дыхание.       Жан раздраженно облизывает разбитую губу и в надежде, что драка не повторится, садится на стул. Локти ставит на колени, прикрывая ладонями лицо. Эрен в это время судорожно выдыхает. Все эмоции как одна мигом покидают его разум. Он садится на кровать, и в комнате наступает тишина. — Юнона бы не одобрила, — разочарованно шепчет Армин на выдохе.       Простая истина действует как щелчок. По щекам Эрена начинают течь слезы, плечи Жана мелко потряхивает в беззвучном рыдании. Боль от утраты и пустота после выброса отрицательных эмоций смешались в одно сплошное эмоциональное месиво. Эрену стало стыдно. Жан пожалел о своих словах. Почти в одно время они посмотрели друг другу в глаза и вдруг будто бы осознали, как же они накосячили. Кирштайн вышел из оцепенения первый. Встал в ту же секунду, подошел к Йегеру, протянул ему руку.       Эрен не смог ее не пожать. — Прости, — несмело проговаривает Жан. — И ты меня, — кивает тут же в ответ Йегер. — Она была дорога нам обоим и мы не должны были ругаться.       Армин, глядя на примирение, облегченно выдохнул. Садясь на корточки, он подхватывает в руку один из десятков листов и разворачивает скомканную бумагу. Линия карандаша очерчивает знакомую, милую и неловкую улыбку. Арлерт должен признаться, что на рисунке Юнона и правда похожа на себя, но острое чувство того, что что-то и правда тут не так. Правда, он не может понять, какая именно деталь выбивается из общей картины. — Жан, — зовет он друга. — У Саши хорошая зрительная память.       Произносит будто невзначай, но точно знает, что Кирштайн услышал и понял намек.