True Colors

I don't want much of nothin' at all But I will take another toke В общем-то, мне ничего не нужно, Но, пожалуй, сделаю-ка я еще одну затяжку. Ashley Purdy — Long Haired Country Boy

POV Эшли Несмотря на то, что жеребец сбросил Энди, из-за чего тот вывихнул ногу и хромал, наверное, дней пять кряду, парнишка не оставил попыток заслужить доверие скакуна. Каждый божий день в течение всей следующей недели я наблюдал с террасы с кружкой черного кофе в руках, как Энди с самого утра заходит в конюшню, выводит уже оседланного мустанга на улицу и объезжает его в загоне. С каждым разом у него получалось все лучше, и в седле он теперь держался более уверенно. Ухаживал Энди за животным также сам: регулярно кормил, мыл, чистил копыта и расчесывал гриву. В общем, делал все, чтобы конь привык к нему и воспринимал как верного друга, а не врага. Что ж, весьма правильная стратегия, тем более, для новичка, ничего толком не смыслящего в лошадях. Коня он, кстати, назвал Кроу. Дурацкая кличка, как по мне, но раз ему нравится, то ладно. Не мне же на нем ездить. К слову, Энди оказался также неплохим работником — руки росли из нужного места. И всегда все делал сам, никогда ни на что не жалуясь. Иногда я даже начинал жалеть, что так цепляюсь к нему. И ведь, действительно, почему? «Просто он выглядит, как хрупкая девчонка, которую так и хочется обнимать, гладить и защищать. Поцеловать…» Встряхиваю головой, сбрасывая непонятное наваждение. Не ожидал от себя подобных мыслей. Никогда не считал, что могу быть на два фронта, даже и подумать о таком не мог. «А что, если?.. Ну, уж нет, это все глупости какие-то!» С шумом выдохнув, допиваю остатки кофе и иду в дом, решительно отвернувшись от загона, в котором Энди резво скакал на Кроу. Картина того, насколько слаженно они двигались, все еще стоит у меня перед глазами, пока я надеваю шляпу, очки и накидываю поверх рубашки цвета хаки в черную клетку теплую, джинсовую куртку. Думаю о том, что сегодня нас ждет перегон скота — считай, регулярная наша обязанность, пусть и утомительная, и порой даже травмоопасная. Индейцы, конечно, наш скот не украдут — не те времена — но быть готовым ко всему все же необходимо. Позади дома растет настоящий гигант среди деревьев — старый дуб со слегка искривленными, длинными ветвями, с которых еще не облетела золотисто-желтая листва. Спустившись по ступенькам, я направляюсь прямо к нему. Под деревом виднеются заросшие травой два расположенных рядышком серых камня — надгробия. Подхожу к ним ближе и сажусь на прохладную землю, ничуть не заботясь о том, останутся ли пятна на джинсах. В конце концов, не это сейчас важно. Я здесь за другим — душевным равновесием и покоем. Каждый раз я прихожу сюда, когда мне это крайне необходимо. Бабушка и дедушка всегда меня понимали, даже без слов. Даже сейчас. Пусть их уже и нет в этом мире. Закрываю глаза, пытаясь воскресить в памяти их лица. С каждым годом это делать все труднее и труднее — время постепенно стирает их из моих мыслей. Остается вспоминать лишь по старым фотографиям — тогда крупицы воспоминаний, хоть и ненадолго, но возвращаются ко мне. И я благодарен хотя бы за это краткое возвращение в прошлое… Посидев так еще какое-то время, стряхиваю частички земли со своих джинсов и иду к бараку — узнать, все ли необходимые вещи собраны для перегона. — Эшли, мы готовы, — сообщает мне Джейк, указывая на навьюченных лошадей, стоящих чуть поодаль и с громким хрустом жующих морковку. — Джинкс в этот раз решил остаться за главного на ранчо. — Отлично, — довольно улыбаюсь я, осматривая нашу поклажу. Главное, что палатки не забыли и съестные припасы. Так, ага, даже аптечки с собой. И, естественно, оружие — мало ли, что может произойти в дороге. Остальное уже мелочи. Как и остальные ковбои, надеваю перчатки и специальные кожаные накладки на джинсы для защиты от веток и кустарников, и одним, легким движением оказываюсь в седле. Моя кобыла — Джулиет — лишь ведет ушами и встряхивает головой с фырканьем, пока я берусь удобнее за поводья. — Что ж, вперед, — командую я и направляю кобылу к громко мычащему стаду, которое нам и предстоит перегнать через прерии к следующему пастбищу. Натянув по нос шейные платки, и расположившись в нужном порядке — Энди в конце, Джейк и Крис по бокам, а я спереди — мы, сопровождаемые также нашими пастушьим собаками, начинаем свой путь. С громкими криками понукая лошадьми, и следя, чтобы какой-нибудь бычок ненароком не отбился от стада, на полном скаку мы мчимся по диким прериям, поднимая пыль не хуже какого-нибудь торнадо. Уже ближе к вечеру изнуряющих скачек по североамериканским степям мы прибываем в поистине роскошное место — зеленую долину на опушке густого леса, уходящего высоко в горы. Рядом с долиной было горное озеро с небольшим водопадом, излучающим такую свежесть, что поневоле хочется остановиться здесь и вдыхать ее полной грудью без остановки. Спешившись и сняв накладки со штанов, Крис и я отправляем Джейка за хворостом и подзываем Энди — нужно поставить палатки. Бирсак с готовностью соглашается, о чем уже, как я замечаю, пожалел буквально через десять минут — выяснилось, что толку в установке палаток от него ноль. Когда он в который раз не там и не той стороной вбил колышки, я не выдержал и в сердцах назвал парня «бесполезным куском дерьма». Он насупился и, ничего мне на это не ответив, молча ушел к уже вовсю трещавшему костру, над которым колдовал Джейк. Хмуро наблюдаю, как Питтс направляется к нам — похоже, Энди попросил заменить его. Мудрое решение. Полчаса спустя все было готово и мы, достав бутылки пива из сумки-холодильника, расселись на раскладных, походных стульях вокруг теплого костра, с удовольствием наслаждаясь расслабленной атмосферой и весело переговариваясь. — Эшли! Не хочешь устроить вечер музыки? — вдруг спрашивает меня Крис и, выудив из чехла музыкальный инструмент, который все это время незаметно лежал у его ног, протягивает его мне. — Банджо? — я беру гитару в руки, с восторгом ее разглядывая. Видимо, это личная гитара Кристиана — слишком уж холено и ново выглядит. — Хотите вечер кантри? — Естественно! Жги, Эшли, — смеется Джейк, делая очередной глоток из бутылки и откидываясь на спинку стула. Я широко улыбаюсь, искоса глядя на Энди, который с едва начатой бутылкой в руках, таращится на огонь, изредка хмурясь. В голове тут же всплывает песня, которая, как мне кажется, должна ему понравиться. — Ладно, — провожу пальцами по струнам, попутно отмечая, что гитара прекрасно настроена и, немного побренчав на ней, нахожу нужный мне ритм. И начинаю: — Люди говорят — я нехороший человек, Да и, к тому же, тот еще псих, Ведь с утра я уже под кайфом, А днем надираюсь до чертиков. Как и мой старый пес кунхаунд, Я люблю поваляться в тени. И пусть денег у меня нет совсем, Я чертовски уверен, что уже устроил себе жизнь.* За время, пока я пою, Бирсак опорожняет половину бутылки, но по его виду понять что-либо трудно, и я невольно теряюсь в догадках — нравится ли ему песня или ему просто все равно? А вообще… чего я беспокоюсь об этом? С чего вдруг меня волнует его мнение? Странные вещи со мной творятся… — Ведь я никого и ни о чем не попрошу, Если не смогу сделать все сам. И если тебе не по нраву, как я живу, то Просто оставь этого длинноволосого, сельского парня в покое. И ведь… пока на моем ранчо не объявился этот мальчишка, моя жизнь была обычной, можно даже сказать — нормальной. Но с ним… все с ног на голову. Каким-то образом ему удалось пошатнуть мой стабильный, почти идеально сбалансированный мир, и… теперь я во всем вынужден сомневаться. Даже в собственной ориентации. Вскоре закончив песню на веселой ноте, отдаю банджо обратно хозяину и, отхлебнув из своей бутылки добрую часть пива, отхожу ненадолго — необходим небольшой перерыв. Краем глаза замечаю, что Джейк тоже захватил с собой гитару — похоже, акустику — и улыбаюсь себе под нос. Может, и Энди для нас что-нибудь споет? Должно же быть у него еще что-то, кроме такой… внешности. ***

And you can bring me to my knees again All the times that I could beg you please in vain И ты снова можешь поставить меня на колени, А все время на мольбы к тебе потрачено впустую. Staind — Outside

POV Энди — Джейк, передай акустику, пожалуйста. Джейк, кивнув, выполняет мою просьбу и открывает следом новую бутылку пива. Получив гитару, я перебираю струны, привыкая к ощущению инструмента в руках и заодно думая, что же мне сыграть. «А, кажется, знаю, что». Ударяю по струнам, извлекая первые слегка рваные звуки. Немного затягиваю проигрыш, настраиваясь на ритм, и тихонько начинаю петь: — Ты ведь знаешь — я мечтатель, Но сердце мое золотое. И в самом разгаре я должен был сбежать, Ведь дома мне не было бы покоя. Это не значит, что все было неправильно, Просто держись этой песни и больше никогда Не почувствуешь себя покинутым…** Краем глаза смотрю за Эшли, и тут же немного спотыкаюсь о слова песни: в желтовато-оранжевых бликах огня ковбой выглядит несколько испуганным. «Что это с тобой?» — невольно думаю, уже почти в открытую рассматривая темно-карие глаза Эшли, которые в отсветах костра кажутся особенно притягательными и более таинственными, чем прежде. Он явно думал о чем-то своем, не замечая, что я нагло пялюсь на него. — Впусти меня к себе в сердце, Почувствуй меня в своих костях. Лишь одна ночь и я сойду С этого длинного, извилистого пути… Продолжаю тянуть слова, все так же искоса смотря на него, но все же отворачиваюсь в сторону, когда ловлю на себе уже его взгляд. Настает время для припева, от которого у меня всегда мурашки по спине бегали, когда я его слышал: — Я в пути, Уже в пути, Дом, родной дом… Сегодняшним вечером Я в пути, уже в пути, Дом, родной дом… Эшли вдруг поднимается с места, отчего я резко замолкаю, и идет прямо ко мне. Мое сердце моментально екает и пускается в бешеный галоп, когда он останавливается прямо передо мной. Нерешительно поднимаю голову, встречаясь с взглядом его карих глаз. В сгустившихся сумерках они кажутся совершенно черными и оттого непроницаемыми. — Я… пойду принесу еще хвороста, — внезапно хриплым голосом говорит Эшли. Джейк и Кристиан только кивают в ответ, и недоуменно переглядываются. Я нервно сглатываю, не в силах перестать смотреть на него. Ожидаю, чего угодно: уже привычного наезда, обидных шуточек и прозвищ… но Эшли лишь едва заметно улыбается краешком губ и, сделав шаг в сторону от меня, быстро направляется к лесу. С все еще колотящимся, как не в себя, сердцем я застываю на краешке своего складного стула, смотря удаляющемуся Эшли в спину. Затем, повинуясь странному порыву, я убираю гитару с колен, прислонив к стулу и, убедившись, что она не упадет, подрываюсь с места. — Эй, ты куда? Да еще и без оружия! В лесу же полно опасных животных! Энди! — слышу сзади окрик Криса и отвечаю, не оборачиваясь: — Помочиться. Вряд ли меня загрызут за каких-то пять минут. И, ускорив шаг, припускаю вслед за Парди, который уже почти скрылся в лесу. Я толком не понимаю, какая сила заставила меня так сделать. Мне непонятно, зачем я пошел за ним. Что мне, собственно, нужно от него? Просто узнать, почему он не дослушал песню в моем исполнении? Или же… «Или я просто боюсь за него», — проносится в воспаленном, и еще недостаточно протрезвевшем мозгу внезапная мысль. — «Ведь правильно сказал Крис: в лесу полно медведей, а у него нет оружия. Впрочем, как и у меня…» За размышлениями я не замечаю, как деревья плотно сомкнули свои ветви позади меня, и насколько быстро я успел углубиться в самую чащу. Да так, что огонек костра совсем не видно за густыми кустами и толстыми стволами деревьев. «Так, Энди, без паники», — успокаиваю себя я, подозрительно оглядываясь. — «Все в порядке, все будет хорошо, просто выдыхай, дьявол тебя дери! И куда только делся этот гребаный Эшли?!..» Продолжаю вертеть головой, топчась на одном месте, буквально чувствуя, как мое бедное сердце готовится проломить себе дыру в грудной клетке. Внутри начинает медленно подниматься нежданная паника, как вдруг… — Бу! Я почти подпрыгиваю на месте с громкими, практическими поросячьими, визгами и резко оборачиваюсь. Передо мной, как ни в чем не бывало, стоит Эшли с широченной улыбкой на пол-лица, и с уже собранным хворостом в руках. — А-а-а-а-а! Блять! Парди! Ты… — Я это, я. Успокойся уже, Мэнди. А то всех сов в округе распугаешь. Вместо потрясения, которое тут же улетучивается, меня внезапно начинает пробирать жаркая злость. — Парди, какого, блять, хрена ты называешь меня «Мэнди»?! Я тебе что, блять, девка по вызову, а? Эшли в ответ поджимает губы и выдает: — Да нет, Мэнди, ты не девка. Ты — маленькая девочка. Желторотый цыпленок. Птенчик. Настоящей жизни не нюхал еще, чтобы заслужить мое к тебе уважение. И до тех пор, пока ты не сделаешь что-то такое, за что я смогу тебя уважать, будешь носить женские клички и терпеть мое свинское отношение. А затем нахально улыбается, глядя мне в глаза. У меня же сначала челюсть чуть не поцеловалась с землей от таких его слов. Стою, задыхаясь от праведного гнева и возмущения, и борюсь со слезами обиды, уже подступившими к глазам и начинавшими нестерпимо жечь слизистые. Сжимаю руки в кулаки так, что короткие ногти больно впиваются в кожу. Мне… ужасно хочется его ударить. Чтобы стереть эту самодовольную улыбочку с его лица. Чтобы на мгновение не видеть его глаз. Таких… пленительно красивых… К своему стыду понимаю, что начинаю густо краснеть. Машинально прикладываю ладони к пылающим щекам, внутренне благодаря еле освещенную неполной луной глубокую ночь за то, что Парди не увидит момента моего позора. Эшли же, нахмурившись, смотрит на меня. — Эй, ты в порядке? «Ладно, лучше уж «эй», чем очередная кличка», — думаю я, пытаясь выровнять свое дыхание, но волнение все накатывает и накатывает на меня, как беспокойный океанский прибой. Тяжело дыша, опускаю голову и смотрю себе под ноги, вернее, на ковбойские ботинки Эшли, которые вдруг начинают приближаться ко мне. — Энди? Осмеливаюсь посмотреть на него, и тут же жалею об этом: его лицо так близко от меня… настолько, что я почти чувствую его теплое дыхание с примесью мятной жвачки на своих губах. — Дай посмотреть, что у тебя. Я, наконец, соображаю убрать руки от лица, которые уже будто приклеились к нему. С губ срывается неожиданный для меня вопрос: — Тебе моя песня не понравилась, так ведь? Эшли замирает на мгновение, внимательно смотря мне прямо в глаза, и под этим его взглядом все мое тело начинает бить мелкая дрожь. — Наоборот, — наконец говорит он, — это одна из моих любимых песен у Mötley Crüe. Она напомнила мне о… Он вдруг осекается и, нахмурившись, смотрит куда-то мимо меня. Я же, напрягшись, жду продолжения, но его все нет. Эшли, покачав головой, рассеянно ведет пальцами свободной руки по своим длинным, черным волосам со словами: — Не важно. Услышав его ответ, я машинально хлопаю себя по лбу. Ощутимо. Потому сразу морщусь от легкой боли. А затем делаю то, от чего у меня в здравом уме поджилки бы от такого бесстрашия затряслись — кладу обе ладони на плечи Эшли, чуть надавливая, и заглядываю ему прямо в глаза. — Расскажи, пожалуйста, в чем причина. Я ведь не отстану, если не скажешь. Парди с секунду буравит меня недоуменным взглядом, словно вообще не понимает, о чем речь, а потом… — Еще раз, блять, так сделаешь, и я тебе все руки поотрываю и тебе их скормлю, щенок! Спиной я с глухим стуком и весьма болезненно ударяюсь о ствол ближайшего дерева — то Эшли, бросив хворост в сторону, и схватив меня за грудки, в мгновение ока пригвоздил к дереву, не дав мне даже пикнуть. И теперь, глядя в его еще больше потемневшие от гнева глаза и перекошенный рот, до меня доходит, что я нестерпимо хочу совершить еще одну ошибку. Прямо сейчас. И совершаю — поспешно, через силу, тянусь к нему и впиваюсь в его мягкие губы требовательным и бескомпромиссным поцелуем. Осознаю, что Эшли в шоке — на мои действия никак не реагирует — и слегка кусаю его за нижнюю губу, чтобы привести того в чувство. Срабатывает — по крайней мере, он шевелится и отпускает мою куртку, пытаясь меня оттолкнуть, но как-то слабо и с явной неохотой. И я тут же пользуюсь этим — одной рукой придерживаю его за затылок, а второй нагло лезу к нему в штаны. Вернее, пытаюсь лезть — в следующее мгновение Парди перехватывает мою руку, сомкнув вокруг запястья прохладные пальцы в цепкий замок. Слегка морщусь, пытаясь вырвать руку, но тщетно — Эшли только сильнее сжимает хватку, доставляя мне все более неприятные ощущения. Затем… инициатива переходит к нему. Лишь один ощутимый нажим на мою нижнюю губу — и вот я уже впускаю его к себе в рот, позволяю вовсю хозяйничать там и сплестись нашим языкам в странных, огненных танцах. С каждым прикосновением его языка к моему по всему телу разливается расплавленное тепло, яркими вспышками заставляя меня все больше обмякать в руках Эшли и терять над собой контроль… Эшли вдруг резко отстраняется и одним быстрым движением разворачивает меня лицом к дереву, наваливаясь сзади. Вздрагиваю от прикосновения прохлады его рук к моей коже, которые, проникнув под футболку с курткой, обхватывают меня за талию и слегка тянут, заставляя податься назад. И я подчиняюсь. Проворные пальцы, не снимая одежды, нежно и не торопясь оглаживают изгибы моего тела, срывая с моих губ едва слышные, непроизвольные стоны. Ногтями я впиваюсь в жесткую кору дерева и рвано дышу, когда Эшли, расстегнув ширинку моих штанов и проникая за резинку боксеров, обхватывает своими пальцами мой уже давно стоявший член и слишком медленно скользит ими вверх и вниз, размазывая обильно сочившуюся смазку по головке и вдоль всего ствола. Мое дыхание становится все более неровным и хриплым, и я едва сдерживаю себя, чтобы позорно не сдаться и не взмолиться о пощаде… — Если хочешь этого, то лучше умоляй, — шепчет мне на ухо Эшли, обжигая кожу на шее горячим дыханием, и заставляя меня дрожать подобно осиновому листу. Тут его пальцы сжимают мой член у основания, и я тут же тихонько скулю, стараясь не расплакаться от целого спектра испытываемых мной ощущений. — П… аах… — первый звук просьбы вырывается изо рта и тут же смешивается от невольных вздохов, когда горячий язык Эшли проходится от мочки моего уха и ниже, по всей шее вплоть до ямочки у ее основания. — Что ты сказал? Повторишь? — его жаркий шепот доводит меня почти до исступления. Чувствую себя какой-то маленькой, похотливой сучкой, готовой тут же течь всего лишь от одного его взгляда. Эшли прикусывает нежную кожу у самых ключиц, и я сдавленно стону, уже ненавидя себя за это: — П… прошу… — Что просишь? — тонкие пальцы дразняще гладят мою шею, едва касаясь покрывшейся мелкими мурашками кожи. Это сводит меня с ума…. Нет, не могу так больше… — Трахни меня уже, гребаный индеец! И снова ошибка — его пальцы моментально сжимаются на моей шее, и у меня тут же спирает дыхание. Его звенящий шепот на ухо теперь пугает меня. Но и одновременно возбуждает до дрожи в коленях. — Молись, Бирсак, за «гребаного индейца» ответишь, — почти шипит Парди и одним рывком спускает с меня штаны вместе с боксерами, наглядно показывая, что бросаться словами просто так явно не намерен. Следующее мгновение отзывается в моем мозгу яркой, слепяще-белой вспышкой чудовищной боли — безо всякой подготовки и, тем более, смазки, он резко проникает в меня почти до самого упора. Не выдерживая такой экзекуции, и почти теряя сознание, издаю сдавленный крик, а из глаз тут же текут слезы. Пылающим лбом я прислоняюсь к прохладной коре дерева, тихо всхлипывая. Чувствую его тепло на своей спине и то, как мягкие пальцы Эшли невесомо гладят мою щеку, но это не успокаивает меня, не умаляют той боли, что горит во мне ядовитым огнем, пусть его прикосновения и приятны до безумия. Дальше я ощущаю уже его теплые губы на своей шее, и как Эшли неспешно, поцелуй за поцелуем, движется вверх к моим губам, в итоге накрывая их, вовлекая в долгий, влажный поцелуй и настолько нежный, что я теряюсь в нем, забывая об ужасной боли, которая уже начинает потихоньку притупляться. Вместе с поцелуем следует первый, осторожный толчок. Затем еще один. И еще… Казалось, это может продолжаться бессчетное количество раз — эти поначалу неприятно болезненные толчки и поцелуи, переходящие из нежных в более пылкие, с каждым разом все больше и больше притупляющие боль, и рождающие первые, тихие вспышки удовольствия. И мы… можно сказать, пробовали друг друга, узнавали с других сторон через взаимные, глухие стоны и пьянящую, сносящую голову напрочь, близость, стирающую нашу гордость без следа… Толчки становятся все более частыми, вздохи и стоны — громкими, а удовольствие — ярким. Вновь ощущаю горячие пальцы на своем члене и это настолько непереносимо, что мне стоит титанических усилий, чтобы сдержать себя и не излиться прямо ему в руку. Рваное дыхание Эшли обжигает мою шею, непривычные ощущения путают мое сознание, а жар от прикосновений его рук и быстрые толчки почти срывают мне крышу… Чувствуя, что пик уже почти настиг меня, и терпеть больше нет никаких сил, я едва слышно выдыхаю сквозь всхлипы: — Прости… С опозданием друг от друга всего в несколько секунд в дрожащем замирании тел и безумии пульсирующих сердец нас накрывает жаркая и такая желанная, взрывная волна эйфории, граничащая с полным помутнением рассудка… выжигающая ослепляющие эмоции на подкорке сознания, в самой его глубине… А затем… чувствую повисшую в воздухе неловкость, когда мы, наконец, отстраняемся друг от друга. Ощущая пылающий жар на щеках, дрожащими руками я натягиваю штаны и в полном изнеможении опускаюсь на холодную землю, всю покрытую опавшими листьями, камушками и мелкими веточками. Эшли следует моему примеру и вскоре устраивается на земле рядом со мной. И мы сидим так, бок о бок, какое-то время, не говоря ни единого слова, и по отдельности переживая внутренние ощущения и произошедшее в целом. Но пусть мы молчим, тыльной стороной ладони я ощущаю тепло, исходящее от руки Эшли, лежащей так близко к моей, и слышу его постепенно выравнивающееся дыхание. И мне достаточно этого — момента некоей интимности, крепкой, связующей нити, что протянулась между нами, и уже не развяжется, что бы мы ни делали. Что бы ни пытались делать… И в этот момент я вдруг опускаю голову вниз и замечаю — на поясе джинсов Эшли висит кобура. Тут же вспомнив предупреждение Криса о медведях и о том, что у меня нет оружия, я невольно усмехаюсь про себя: «Надо же… а я еще за него боялся. А, оказывается, не стоило…» Здесь, вспомнив про вопрос, который ранее уже прозвучал, я решаюсь прервать наше молчание: — Так ты скажешь, почему ушел? Эшли делает глубокий вдох и отвечает спустя пару долгих минут: — Я и сам не понимаю, если честно. Я люблю эту песню, она, действительно, потрясающая, просто… все эти слова напомнили мне, что я до сих пор не чувствую, что именно здесь, в Вайоминге, мой настоящий дом. И, чтобы не переругаться ни с кем, я решил, что мне лучше сперва прийти в себя и подальше от остальных. Потому и ушел. Понимаешь? — Да, — я кладу голову ему на плечо и, ощущая, что его бьет мелкая дрожь, крепко обнимаю. — Я понимаю… Эшли, повернув ко мне голову, едва касается губами моего горячего лба и тихо спрашивает: — Расскажешь мне, что случилось с твоей мамой? Хмурю брови, думая, стоит ли говорить о таком. Но, то ли причина в странной магии ночи, то ли в пьянящей близости Эшли, но мой язык все-таки развязывается. — Тут и рассказывать нечего… моя мама была во всех смыслах прекрасным человеком. Детским врачом. Ей нравилось помогать людям. Детям, в особенности. И… ты же знаешь, ведь даже врачи не застрахованы от болезней. Маму поразил рак. Звучит банально, но так и было. Лейкоз вроде, точно уже и не вспомню… Она… вдруг начала угасать. Медленно, с каждым днем, словно свеча, которую оставляешь зажженной на весь день. Это… невыносимо было видеть и я… ну… — Нашел утешение в наркотиках? — подсказывает мне Эшли, и я чувствую, как его пальцы осторожно гладят меня по волосам. Этот его жест успокаивает. — Да, — говорю я, понимая, что когда-нибудь мне пришлось бы рассказать ему, но говорить все равно не очень хотелось. — Я три года сидел на… разных веществах. И курительных, и нюхательных и тех, что нужно вводить внутривенно. Я… искал способы забыть обо всем, но… не вышло. Я бросил колледж, чтобы помогать маме, чем только мог. А когда она… ушла… меня забрал к себе Джейк. Мы давно дружим, и, как он сказал, он не смог смотреть на мои страдания. А потом меня отправили в клинику, и терапия вроде бы помогла. Полгода я не употреблял ничего сильнее травки. Хотя, мне и этого делать на самом деле не стоит… Эшли вдруг прижимает меня ближе к себе со словами: — Прости, что тогда вынудил тебя… — Все в порядке. Я сам виноват. И что на тебя сорвался… кстати, — поднимаю голову, заглядывая прямо ему в глаза, — я заметил, что у тебя странная реакция, когда кто-то произносит твою фамилию или упоминает… индейцев. Почему так? — Все просто, — Эшли улыбается легкой улыбкой, от которой сразу как-то теплеет на душе, — я слишком уважаю собственное происхождение, чтобы позволять кому-либо, не имеющему никакого отношения ко мне или моим предкам, плохо отзываться о моей семье и корнях. Думаю, ничего удивительного в этом нет. — Действительно, — соглашаюсь я, — все просто. Язык уже заплетается, и меня начинает одолевать сон. Прежде чем окончательно провалиться в забытье, я утыкаюсь носом в шею Эшли и тихонько говорю: — И совсем неудивительно…