Утопание спасающих

— Олег. Олег! Цепкие пальцы трясут за плечо, близко-близко нависает лохматый силуэт. «Олег, дай фонарик!» «Спи, а?» — бормочет Волков, утыкаясь лицом в подушку. Заранее знает, что не отвяжется. Хотя бы потому, что подушка неудобно-мягкая — такой душить самое оно — и приходится повернуться обратно. «Если жалко, пойдём, сам посветишь», — предлагает Серёжа, ёрзая, чтобы не соскользнуть с кровати. Неохота вылезать из-под одеяла, неохота вообще шевелиться. «Мне, может, ещё и поссать тебе помочь?» — ворчит Олег, но встаёт, передёргивая плечами от холода: осень, отопление барахлит. Встаёт, потому что с фонариком Серого поймают старшие, у которых вылазки поинтереснее, чем в туалет. Фонарик отберут, а то ещё и отпиздят, чтобы не путался под ногами. А без фонарика… История о призраке-самоубийце, конечно, враньё, но Лёха рассказал её так смачно, что Олег решил лопнуть, но терпеть до утра. Так, на всякий случай. И если правда кого-то должны раз в тринадцать лет находить удушенным на чердаке, пусть это будет не Серёга. Удобно жить, когда тебе восемь лет. Когда кроме реальных страхов бывают те, что понарошку. Когда точно знаешь, чего боится Серёжа Разумовский. И чтобы защитить его, только и нужно, что вместе пройти по тёмному коридору. Олег берёт фонарик с собой, не включает, чтобы не спалили, но держит наготове. Монстры должны бояться света. В восемь лет это очевидно. В обмен на фонарик старшие ребята предлагают разные полезные штуки — или не такие уж полезные, но они умеют убеждать. Олег долго сомневается между зажигалкой и плоскогубцами. А в итоге не берёт ни то, ни другое, и как только не изощряется сам, чтобы выпросить у старших батарейки. Потому что Серый рисует по ночам. Олег время от времени приоткрывает глаза — не просыпается, а только выныривает в полудрёму, чтобы увидеть холмик одеяла на соседней кровати, из-под которого сочится бледный свет. Проверяет — жмурится — теряет реальность — возвращается — снова проверяет. И так до тех пор, пока не видит на подушке взъерошенную голову. Привычка въедается, тянется за ним из года в год. — Олег, смотри. Кто-то тёплый лезет под одеяло, щекотно толкает в бок. Не «кто-то». Единственный, кому это позволено, потому что им больше не восемь, и Олег даже знает, что такое личное пространство. Сергей накрывает их одеялом с головой. Свет фонарика бьёт по глазам. Олег морщится, прикрываясь ладонью. — Смотри, — повторяет Разумовский. И Олег, проморгавшись, смотрит. В ответ ему с бумажного листа смеётся хищное лицо, обрамлённое пламенем. Чёрные крылья от края до края раскинулись по рисунку. Сергей ненормально-взрослым жестом цепляет Олега за подбородок, заставляет посмотреть на себя. — Нравится? Блёклый луч фонарика искажает цвета, наверное: голубые обычно радужки отливают янтарём. Тревога бьёт под дых, но в груди разливается странная дрожь, а в голове пульсирует непривычная, неправильная мысль: «Красивый». И Олег отвечает: — Да. Чтобы прозвучать убедительно, стоило ещё хотя бы раз взглянуть на рисунок. Серёжа кривит губы, как делает это всегда, прежде чем бросить, кивнув на кучку одноклассников: «Они не поймут». Только в этот раз не понимает Олег. С тех пор, как рисует Птицу, Сергей не боится темноты. Фонарик перестаёт быть всесильным оружием, но Олег оставляет его Разумовскому. На всякий случай, как обычно. Птица смеётся над ним с мятых бумажных листов. Птица его обманывает. Олег не понимает. Птицу светом не вспугнуть.