Утопание спасающих

Сергей замирает у зеркала. Пройти мимо — не позволяет себе, повернуть голову и взглянуть через стекло — не может. Руки дрожат, и он мысленно повторяет слова, которыми когда-то ругал его Птица. Ругал и прав был. Разве он не слабак, если не владеет своим разумом даже после того, как остался в нём единственным хозяином? А точно ли единственным? Сергей не вздрагивает, когда его сзади обнимают за талию. Он узнаёт Олега по охрипшему дыханию, по мягким шагам. Ему не мерещатся когтистые лапы в чёрном оперении. Разумеется, нет. Он удерживает руки Олега — легко, чтобы не цепляться, как утопающий, и крепко, чтобы не выдать дрожь в непослушных пальцах. Олег гладит его ладони, случайно или намеренно касается выпуклых рубцов — не сошли ещё, а кажется, что Венеция была давно, не иначе как в прошлом веке. Одно только с тех пор осталось неизменным. Если Олег спросит, Сергей ответит снова: «Я в порядке». Олег это знает и вопросов не задаёт. Олег трётся носом о его шею, сдвигая в сторону пряди волос, целует за ухом, потом — ниже, у самого воротника. Прежде, чем позволяет увлечь себя от зеркала, Сергей порывается всё же взглянуть отражению в глаза, но в последний момент скользит взглядом по резной раме. На следующий день зеркала исчезают. Сергей не просит, не жалуется вслух на свои страхи. Но, когда утром выходит из спальни, видит, как Олег поднимается из подвала, на ходу отряхивая руки. На зеленых обоях темнеет невыцветший прямоугольник. Сергей улыбается: — Придётся всё-таки купить ту картину. — Лучше уж ковёр на стену, — хмыкает Олег. Сергей надеется, что зеркала упакованы в коробки. Потому что рано или поздно его потянет в подвал. За окном ни одного фонаря, только небо подсвечено красным заревом в той стороне, где скрылся большой город. Едва видно, как колышутся голые ветки на промозглом ветру. Куда ярче отражается кухня: барная стойка, ряды цветных лампочек, блики на бутылочных боках. Сергей, подхватив со стола две кружки, ставит их у раковины и замирает, вскинув взгляд. В оконном стекле он видит себя. Тень падает на лицо — не разглядишь выражения, тем более глаз. Но чем дольше Сергей смотрит, тем отчётливее видит ореол чёрных перьев. Свет с ним играет, или?.. Олег задёргивает шторы. Привалившись к подоконнику, складывает руки на груди. Он будто бы готовится охранять Сергея от чего-то, скрытого за ненадёжно-тонкими занавесками. Когда Олег на страже — можно быть спокойным. Но намного спокойнее Сергею было бы знать, что сторожить его нет причины. Вода плещется вокруг раковины, а кружки стучат друг о друга, когда он ставит их в шкафчик. Олег, покинув свой пост у окна — «видишь, нечего бояться» — берёт его лицо в свои ладони. Сергей по привычке тянется за поцелуем, за глотком успокаивающего тепла, но Олег коротко качает головой. Смотрит ему в глаза и заставляет смотреть на себя. — Он умер. Забудь о нём. — Хорошо, — бездумно отвечает Сергей и целует первым. Олег снова отстраняется. — Не «хорошо». Я сказал — забудь. Не заставляй себя это переварить, не издевайся над собой. — Издеваться над собой можно и сотней других способов, — смеётся Сергей. В зрачках Олега ему вторит маленькая копия. Такая маленькая, что натянутую улыбку не отличишь от хищной усмешки-маски. Птицы больше нет, и к этому Сергей привыкнет. У Олега новый голос, и к этому привыкнуть куда сложнее. Олег больше не закрывает глаза, когда целуется. Птицы нет, и Сергею в одиночку отвечать за прошлое. Сквозняк распахивает дверь. Тонкие занавески оживают — выгибаются тёмные крылья, спутанные силками. Бьётся в затянувшейся агонии огромная чёрная птица без головы.