Entrüstung

Не то чтобы Людвиг негодовал. Нет, совсем нет. Ну... может совсем чуть-чуть. По крайней мере его эго было совсем немного ущемлено. Особенно та часть, которая отвечает за его недовольство. Он привык к тому, что Иван дарит ему почти всё своё внимание, постоянно лезет, касается, целуется и обнимает, но вот сейчас большая эта часть пропала в связи с полным завалом работы у Брагинского. Оттого Германия одиноко грустил в постели, впериваясь уже шестое утро в чужую спину. Было неприятно и внутри всё также неприятно тянуло от негодования. Немец не был эгоистом, нет. Он не мешал и терпеливо ждал, когда Россия закончит свои проблемы. А в это время негодующая "ящеричная" часть личности подтачивала корни терпения, добавляя в эти промежутки один важный факт — отсутствие близости. Если отсутствие объятий и поцелуев кололо где-то под сердцем, то вот отсутствие секса кололо намного ниже и сильнее. Людвиг не жаловался, но... Было неуютно. Просыпаться по ночам от жарких снов, а после падать лицом в подушку, стараясь не беспокоить Ивана. Он ведь устал, у него проблемы, а такая мелочь точно может помешать единственной спокойной части этих будней — сну. Поэтому Германия тяжело вздыхал, кутался в одеяло и ждал. Будни превратились в неинтересное ничто, наполненное какими-то механизированными действиями: встать, принять водные процедуры, сделать завтрак, поесть, покормить животных. Без нежностей всё это стало пустым и серым. Единственным спасением была флешка, оставленная Гилбертом на случай непредвиденных ситуаций, подобных этой. Сам экс-Пруссия уехал в своё логово — квартиру-студию в Симферополе, подаренную ему ещё Ольгой по доброте душевной. После же некоторых политических проблем ему пришлось вновь туда ехать для урегулирования. Потому что маленькое, но своё жильё ему бросать не хотелось. Гилбертово аниме трогать было неинтересно — Людвиг не знал, чем оно так затянуло брата, — а вот разные фильмы были интригующими. Вместе с мороженым и Бисквитом смотреть их было не так уж и плохо. По крайней мере ощущение одиночества исчезало на классические час и пятьдесят минут. Да и мороженое было вкусное, по крайней мере Бисквиту оно очень нравилось в те моменты, когда не замораживало его кошачий мозг. Комедии быстро перестали быть интересными, ужастики не пугали своим быстрым раскрытием монстра, а потому, всё, что оставалось на флешке кроме этого была серия «пятьдесят оттенков серого». Ничего такого, что могло бы хоть как-то взбудоражить, никакого особо сильного сюжета, но... Людвиг выключает фильм за несколько секунд до постельной сцены. Фантазия заменяет главных героев на них с Иваном, и это не самое лучшее, что она может сделать в такой ситуации. Германия не злится, тем более не за что, но она могла бы сделать что-то полезное, а не это. Он даже карандаши в руки не берёт из-за этого. Из-за того, что фантазия придумывает интим, а не котят с щенятами, а не из-за того, что она бесполезна. В данной ситуации да, но не всегда. Бисквит, будто почувствовав изменения в состоянии хозяина, громко мрякает, начиная громко урчать и ходить по одеялу молочным шагом, впиваясь в ткань коготками. Людвиг на это только фыркает, поглаживая кота вдоль спинки. Яванезу больше нравится атмосфера любви, доброты и вкусностей, которые ему дают при присутствии первых двух факторов, но если их не хватает — факторов, а не вкусностей, — то он готов взять ответственность на себя. Тем более урчать ему нравится. Из-за маленького двигателя умиления Людвиг не слышит чужих шагов, но на осторожное прикосновение к плечам всё же реагирует, улыбаясь. Бисквит тоже реагирует, но в отличие от хозяина он мяукает и убегает на кресло, впериваясь взглядом в хозяина. — Я наконец-то свободен, — выдыхает Иван, целуя чужие волосы, цепляясь за знакомый аромат аниса. — Скучал по мне? — Очень, — отвечает Германия, развернувшись на диване. — Такое ощущение, будто я почти всю неделю просидел наедине с камнем. — Очень сексуальным камнем, попрошу заметить, — добавляет Брагинский, мягко целуя чужие губы. Кот после этого убегает на кухню, чтобы посетить своё логово на холодильнике. — Я заметил, — смеётся немец. Мысли в голове говорят о том, что им нужна маленькая месть за те шесть дней почти-одиночества. Людвиг не сопротивляется этому желанию. — А ещё я заметил, что ты не выполнил свой супружеский долг. — Да? — Совсем не выполнил, — Россия на это усмехается, качая головой. — Я мог бы пожаловаться на это Гилберту, но он занят. — Я могу как-то исправить эту... оплошность? — интонация с весёлой сменяется какой-то интригующей. Даже долго думать не приходится, чтобы понять, как Иван будет исправлять это. Ладони Брагинского мягко скользят по футболке с плеч на живот, ловко забираясь под ткань, холодя кожу кончиками пальцев, вызывая дрожь. Германия щурится, секундно дёргается, но затем расслабляется. Хотя, без одеяла ему холодно. — Я очень хочу это сделать. — Исправиться или выполнить супружеский долг? — ехидно уточняет Людвиг. — Было бы неплохо решить две эти проблемы, — в подобной манере отвечают ему. — Так что... — его немец не позволяет окончить фразу, резко притянув к себе и поцеловав. Получается судорожно, неудобно, но многообещающе. Ивану нравится. Пусть даже спинка дивана упирается в грудь и совсем немного не даёт нормально дышать. Можно и перетерпеть ради такого. Удобным поцелуй становится лишь тогда, когда Брагинский подхватывает Людвига на руки, утаскивая в спальню. Германия вновь смеётся, обняв Россию за шею и удовлетворённо зажмурившись. Так намного удобнее. По крайней мере секс на диване назвать удобным язык не повернётся, а на кровати всё очень даже приятно и... Впрочем, думать об этом незачем. — Свитер, свитер, свитер, — тараторит немец, когда его укладывают на кровать. Требование выполняется, и Людвиг довольно осматривает свои владения. Если бы они были людьми эти мышцы требовали бы питания и нагрузок, но они Страны, а значит мышцы сами по себе сохраняют форму, не требуя ничего для их поддержания. Удобно, нечего сказать. Германии это нравится. — Великолепный вид? — интересуется Иван. — Да. Но хозяин этого вида ещё лучше, — третий поцелуй оказывается нежным и неторопливым, таким, по которым Людвиг всю неделю скучал, наедине с котом поедая запасы сладкого и грустно смотря фильмы. Мстительный укус губы служит Брагинскому предостережением: в следующий раз его немец будет не таким мягким. Россия на это задирает футболку Людвига — смешную, с котёнком, грызущим клубок ниток, — довольствуясь судорожным вздохом и дрожащей под ладонью грудью. Поцелуй оканчивается ласковым прикосновением губ, а после Иван снимает преграду с котом, ловко заменяя поглаживающие пальцы языком. Германия тихо стонет, вцепляясь крепкой хваткой в чужие волосы. После стольких лет Россия наизусть знает все уязвимые места, которые приносят его немцу удовольствие. — А-ах! — Брагинский мягко касается языком горошины соска, вылизывая чувствительный комочек нервов, аккуратно его прикусывая. Ладони ползут по животу, лаская, замирая на крае пижамных штанов. Резинка оказывается плохим препятствием перед жадным до прикосновений к чужому телу Ивана. Громкий полу-стон полу-крик, когда пальцы обхватывают возбуждённый член у основания, радует его слух. Медленные движения руки вверх-вниз провоцируют Германию на стоны и попытки заставить Россию приподняться и поцеловать его. И Иван не отказывает себе в этом удовольствии, с долей сожаления прекращая ласки манящей груди. Но губы Людвига оказываются намного лучше, как и его злобные покусывания. Брагинский за это мстит ему грубой лаской, вжимаясь губами в чужие на каждом рваном движении к головке. Германия в ответ царапается, уже не так ласково, но всё равно притягательно. — Т-ты... — фраза перебивается громким стоном, когда Россия оставляет метки на великолепной шее, — Scheiße..! — немец на секунду теряет дыхание, когда Иван совсем немного нарушает положенные им законы физики, резко стаскивая пижамные штаны и опускаясь на уровень паха, опаляя горячим дыханием член. Громкий и тягучий стон сам вырывается из горла, когда русский широко проходится языком по всей длине, пальцами массируя яички. Следующий стон происходит, когда Людвиг опускает взгляд вниз, наблюдая, как олицетворение Дьявола под чужим вниманием вбирает член до основания, несколько раз сглатывая. От почти исчезнувшего в памяти ощущения жара чужого горла Германия едва не кончает, едва удержав себя от этого слишком быстрого финала. Дальше минета зайти не получится просто из-за физиологии и отсутствия подготовки, которой не хочется. Слишком долго и слишком много времени прошло от их последнего секса, чтобы сейчас делать всё по классике. Людвига устраивает любой вариант, главное близость, а всё остальное не так важно. По крайней мере для него. Хотя, и Брагинскому хочется именно близости, а не пустого траха ради собственных приятных ощущений. Собственный член неудобно упирается в брюки — чёртова онлайн-конференция с глупыми обсуждениями всего, что можно решить самостоятельно, — истекает предэякулятом и требует к себе хоть немного внимания, но Россия игнорирует его, занятый другим делом — ублажением стонущего на каждом выдохе Людвига, занятого удовольствием, а не контролем дыхания. Брагинскому нравится этот вид, будто вся тьма мира опустилась на кровать перед ним, отдавая себя в чужие руки. Приятно и в некоторой степени... правдоподобно. — Vanya, — тянет Германия, инстинктивно двинув бёдрами, — ich liebe dich. — Ich liebe dich auch, — на секунду оторвавшись от вылизывания головки отвечает Иван. — Meine Liebe und Mein Leben, — выдыхает он, ткнувшись поцелуем во внутреннюю сторону бедра, оставив влажный след и лёгкий укус, который исчезнет в скором времени. Единственная неприятная вещь их вечности на данный момент для него. Вернуться к чужому удовлетворению ему не позволяют, мягко беря за подбородок и поднимая вверх. Поцелуй оказывается слишком мокрым, в некоторой степени развратным, но им обоим это нравится до лёгкой дрожи вдоль позвоночника. Свободная от хватки рука Людвига ползёт вниз по груди, пересчитывает кончиками пальцев кубики пресса, а затем недолго возится с ремнём и молнией брюк, чтобы в конце чуть мстительно надавить на выпуклость на ткани нижнего белья. Россия на это давится воздухом, смотрит внимательно, а затем совсем немного двигает бёдрами, потираясь о ласкающую ладонь. Брагинский не остаётся в долгу, в схожем темпе проходясь по члену своего немца. Несмотря на небольшую разницу в движениях ритм оказывается почти одинаковым, его разница незаметна, да и её и не ищут, сплетаясь языками, легко кусая губы друг друга, чтобы после нежно и поверхностно ласкать раненные участки чувствительной кожи, заживающих прямо на глазах. Иван взглядом пожирает раскрытые губы и хитрый кончик языка между ними, манящий, чтобы его поцеловали. И русский не сопротивляется. Всё заканчивается как-то резко, но даже несмотря на это очень приятно для них двоих. Людвиг кончает под грудной стон и несколько толчков бёдрами в кольцо пальцев, пока Брагинский выцеловывает чужие скулы и щёки, лишь сбившееся на мгновение дыхание выдаёт его оргазм, как и сперма на немецких пальцах, которую он подло вытирает о брюки. — Ауч, — хрипло смеётся Иван, когда его напоследок кусают за подбородок, после чего Германия переворачивается на живот, вполне серьёзно собираясь спать. На объятия он реагирует фырком и попыткой спародировать подушку. Россия это игнорирует, чуть ложась на чужую спину, весь свой вес распределив на руки и ноги — его немец может и не сломается под его весом, но быть раздавленным он точно не захочет. — А как же пойти посмотреть телевизор? Ты же вроде что-то недосмотрел. — Там ничего интересного. Попытка снять порнографию, но на троечку. Даже ниже, я бы сказал. — Тогда могу предложить посмотреть передачу про зверей, — Людвиг на это заинтересованно тянет букву «м». — Сегодня про медведей рассказывать будут. Сделаем попкорн, тёплое какао, притащим кучу одеял из которой ты сделаешь себе гнездо и будем смотреть. Согласен? — Хочу с карамелью, — отвечает Германия. — Будет с карамелью, — Иван аккуратно переворачивает своего немца, также аккуратно целуя. — Пойдём быстро подготовимся. — А мы не опоздаем? — У меня запись. Людвиг на это издаёт совершенно умильные звуки, довольно щурясь и улыбаясь, высунув кончик языка. Ему нравится этот план, да и день сегодня намного лучше тех, что были. Всё же он не зря так терпеливо ждал, когда Брагинского отпустят на волю. Только в следующий раз он может совершенно случайно — у него есть свидетель Бисквит — вырубить электричество и интернет. Совсем случайно. Но это он никому не скажет. Даже Бисквиту, съевшему всё то мороженое, которое было в миске, пока его хозяева развлекались.