Луковица

В содрогнувшемся мирке Хатаке бушевало беспокойное море слёз, всепоглощающей тьмы и чертей, соблазняющих на страшное. Волны его пенились в голове, заполняя шумом бесконечных мыслей всё сознание, сливаясь затем в тишину шёпота, где нравственность захлёбывалась в тине грязной похоти. Барубу прямо перед ним: бесстыдно подогнувшая к животу ноги, сведённые в коленях, но запредельно далёкая, будто горизонт океана. Пресный, залитый лучами утра, бесподобный горизонт. Дрожащие руки Какаши сжимали шкатулку с таблетками, будто та была спасительной шлюпкой — маяком в безлунную ночь, но вода взяла своё. Сначала смело, бесстрашно поднялась безжалостным столбом, намереваясь утопить, а после рухнула наземь пеной — прижалась к стене, обнажила скалы — острые плечи, распустила путы сетей — золотых волос. Молчала, как рыба, но бурный поток её желаний тёк сквозь его. В мечтах о штиле мужчина взывал к трезвости разума, к здравому смыслу, ко всем богам, но лента чулка густым туманом заволокла всё. И разразилось цунами. Какаши оказался рядом в мгновение: прижал девчонку к себе, припечатал к стенке, сковал бёдра под шёлковым одеянием жёсткой хваткой, наслаждаясь мягкостью, тактильным бархатом нежности, от которой в груди бешено колотило и жгло. Со стоном раненого зверя Барубу ощутила его исступленное естество, сжалась, изогнула шею, внимая едва уловимому из-за маски дыханию. Крепкие руки держали её навесу, лаская столь трепетно и столь заботливо, что закружилась голова и сладко затянуло чрево. Резиночки чулок и гладкая порча ткани под подушечками пальцев ощущались игривой шероховатостью… И так бешено хотелось их разорвать или стянуть. С волос сполз гребень. Звонким стуком он достиг пола, укатился прочь — к своре прочего бардака, и в тот же момент блондинка смело прижалась ртом к чуть влажной маске, имитируя поцелуй. Спасительный, необходимый. Как точка невозврата. Как начало конца. Но ткань решительной стеной оградила их обоих друг от друга и от самих себя. Вопреки железному эгоизму, девчонка помнила давно заученный урок — не снимать маску, покуда не разрешат. И правило это оставалось в сознании мантрой даже о отношению к этому шиноби. Сжав налобный протектор в цепкой хватке, Барубу с раздражением швырнула его прочь, то ли кусая, то ли покрывая щипками губ глазницу и линию шрама, где эпицентром когда-то был шаринган. Непослушная копна пепельных волос задевала её лицо, щекоча и раздражая, отчего желание причинить Хатаке боль и подчиниться ему в сладкой муке граничило шёлковой нитью. Плавно и томительно он то утыкался, то щекотал, то зажевывал казавшеюся сладостью шею. Когда между ног стало запредельно горячо, Барубу с горечью признала — это не Тоби. Не его грубые и холодные касания, жадно скользящие по коже. Не его хриплые стоны, не его взгляд, источающий безумство и похоть. Не его аура, от которой щемит её сердце. Не её Обито Учиха. От дрожи вожделенного тела Какаши вдруг остепенился. На мгновение его одержимость пошатнулось, и рука решительно дёрнулась от молодой груди под тисками ненужного белья. Впервые за порыв порочного помутнения он посмел посмотреть в глаза девчонки, превозмогая невозможный стыд. Барубу держалась за плечи шиноби, всё ещё была в его власти и смело отвечала взглядом, отточено скрывая неприязнь, граничащую со страхом. Искреннее не понимая, что выдало её сомнение, она также заметила, как маска сожителя сползла до уровня губ, выстраивая целостность его красивого, пускай и изувеченного в районе глазницы лица. Обеспокоенного. Будто бы соитие по взаимному согласию приносило ему страдания, а не удовлетворение. И будто вина — причина бездонной пропасти между ними. — Прости… Я не могу. Я не должен… Зажмурившись, Хатаке замотал головой, прогоняя рой гудящих мыслей, атаковавших угрызением совести. В черноте закрытых век мерещилась привычно озорная Рин с гримасой предсмертного покоя, на миг почудился в своём последнем облике Обито. Нагло и отчаянно он терзал податливый призрак, что был у Какаши в руках, представляя свою любимую, что так и не познала зрелость. Тепло молочной кожи вдруг превратилось в опасный жар, и словно опалившись, мужчина отпрянул от Барубу, поставив её, изумлённую и растерянную, на ноги. В судорожной лихорадке Рокудайме застёгивал на девочке рубашку, поправлял халат, который едва не коснулся пола, пытался провести себя в спокойное, хладнокровное русло, по которому безмятежно плыл… — Зачем тебе обуза бесполезного тела? — вдруг сипло прозвучало из опущенной головы, выделяющейся при ракурсе разниц роста лишь макушкой. — Зачем ты меня жалеешь, Какаши? Говорить о себе, словно о вещи — это одна из составляющих девчонки. Конкретно этой девчонки. Надломленной, запутавшейся. Почти добитой. С мечтой провалиться сквозь землю, мужчина собрался, опустился перед ней на колено, погладил щёки, будто те были мордочкой слепого щенка, усмирил непоседливые пряди, заправив за чуть торчащие уши. Тут же на него слепо посмотрели два голубых глаза, а на неё — совершенно чужой и не любимый человек. Какаши поклялся себе, что не сдастся. Пусть даже ценой всей нервной системы — девчонка заживёт вновь. — Потому что то, чего ты хочешь, не сделает тебя счастливой, Барубу. — на своих ладонях, через перчатки, он уловил нервное дёргание мышц её лица. — А для меня, твоё душевное спокойствие превыше всего. Не считай себя обузой — это неправильно. Обманчивым движением руки девочка вознесла ладонь, намереваясь ударить, но свиста не последовало, не занемело и предполагаемое место прицела. Хатаке даже не моргнул: так и продолжил уверенно смотреть на Барубу своими мудрыми и спокойными глазами, будто и не возникала губительная буря. Только ледяная трезвость. Безмолвный штиль. По какой-то подсознательной чуйке он знал — она этого не сделает. Пригрозит, покажет характер, но не перешагнёт черту. Подобные жесты проявлялись бессчётное количество раз, а до рукоприкладства дело так и не доходило. Возможно, всему виной выступал страх перед более сильным. Этакая политика из разряда «не кусай руки, что тебя кормит», но Рокудайме был готов поспорить и сойтись на явном — примитивном, своеобразном уважении. Ведь Барубу, воспитанная в воле произвола и манерного расхлябства, играя роль флегматичной чужачки, оставалась в душе доброй и растерянной, как и все девочки в её возрасте. И это, пожалуй, были единственные стандартные качества, связывающие блондинку с угасающим отрочеством. Требовательным рывком она обогнула рукой голову, что, бывало, желала отсечь, обняла мужчину за шею, надавливая хрупкой кистью, но не прикасаясь к коже пальцами. Золотые пряди легчайшим пудровым духом проникли в осязание, шепча пусть и об обманчивой, но всё же невинности, эфемерный шелест которой сбивал с толку и уводил в опасный туман. Непорочный дьявол. Белая чернь. Согнувшись, дабы голос проник в самую бездну ушной раковины, Барубу пошептала так горестно, как только могла и хотела: — Пожалей себя и свою деревню, Рокудайме. Жалость — последнее, что я хотела бы чувствовать… Не успев осознать, что случилось, Хатаке ухватил обессиленное тело, прижав к себе. Тут же нащупав на запястье пульс, он проверил дыхание, с облегчением на душе убедившись, что всё в порядке. Барубу, успевшая за день упасть вот уже второй раз, просто спала — подействовала проглоченная таблетка. Какаши перенёс сожительницу на кровать, укрыл пледом и тоже выпил одну. Одну пиалу позабытого в шкафу саке.

***

— Мой вечный соперник сегодня раньше обычного! Каждый раз, смотря на Гая в его теперь уже пожизненном, беспомощном состоянии, Какаши становилось не по себе, но он мужественно держался и выдавливал мимикой верхней половины лица улыбку, приветствуя друга взмахом ладони. Даже в таком убогом виде, как сейчас, Майто вызывал у друга искру радости в унылой тьме души, хоть искра эта и не давала пламени. Живой. В сознании. Остальное — приложится. После войны сенсей-толстобровик надолго прописался в больничной палате, на койке для инвалидов, проходящих стабилизирующую реабилитацию. Левая нога так и осталась безнадёжной — считай, сгорела до тла, но усилиями медиков и чуда — Наруто Узумаки — осталась форменной под слоем бинтов, утратив функционирование. Потеря конечности, казалось, никак не отразилась на бодрости духа мужчины, но Хатаке знал, видел и чувствовал, как пошатнулась непоколебимая сила юности Голубого зверя. — Гай, — поставив букет из магазинчика Яманака на тумбу, Какаши присел на край койки, осматривая товарища, большая часть тела которого напоминала мумию. — Как ты? Искренняя, довольная улыбка. Большой палец — вверх. — Ещё немного и смогу выдержать марафон, обогнав тебя, Шестой! — довольное хихиканье от трагизма самоиронии. — Что за угрюмый вид? Неужели твоя сожительница не наполняет тебя силой юности? Издав нервный выдох с тянущимся междометием, Хатаке поспешил уставиться в едва приоткрытое окно, за которым трещали суетливые птицы. Со вчерашнего вечера заметно потеплело: небо бесцветной массой лишало всё сущее света уже к полудню, а снег скупо сыпал единичными крупицами, не позволяя вьюге разбушеваться. Унылая природа так и нагоняла и без того окутавшую липким смогом печаль. И, пожалуй, Гай был единственным, с кем Копирующий ниндзя мог ей поделиться. — Барубу… — начал он несмело. — Как раз в этом мне и нужен твой совет. А дальше слова сами сформировали многоминутную тираду, посвящённую несносной девице и её совсем не пубертатным замашкам. Майто слушал внимательно, не перебивая, кивая на особо эмоциональных моментах. Сам он видел приспешницу Обито всего раз — в порыве битвы, перед решающей атакой Мадары. Та была в абсолютно неадекватном состоянии, прыгала по площадке боя, как сверчок, громко дышала, срываясь на рык в момент атаки. Именно Гай и стал тем, кто сшиб с головы защитную маску, предварительно уложив девчонку на лопатки. В слабой на лица памяти брюнета Барубу запечатлелась лишь необычного цвета глазами — голубыми, с широкими чёрными зрачками от воздействия гендзюцу. Сознание покинуло её сразу же, как только Хатаке его развеял. Чудо, что она вообще осталась после месива схватки жива… В то, что Барубу всего пятнадцать, Гай поверил не сразу. — Твоя ошибка в том, что ты считаешь её ребёнком, Какаши. В конце концов, она — куноичи, да ещё и уроженка деревни Тумана… — Не совсем верно. — Дела это не меняет! — ухватившись за вспомогательную ручку, Гай с нескрываемой гримасой боли подтянулся, принимая сидячее положение, продолжив: — Вроде ты разбираешься в женщинах лучше меня, дружище, но здесь ты конкретно оплошал! Какой представительнице прекрасного пола понравятся эти сюсюканья? Где твоя мужская стать? Где твёрдость слова? Юность не терпит слабохарактерности! От активной жестикуляции толстобровый ойкнул, ухватившись за прострелившую спину. Подобные темы были совершенно не в его стиле, не в его познании и не в его соображениях. Майто Гай жил стремлением к цели, а потому и эту пикантную «кашу» советовал решать с вершины своей колокольни. Полутораметровой. — Да ты приляг, — Хатаке, спохватившись, подсобил, подкладывая товарищу ортопедическую подушку. — Хочешь сказать, стоит быть с ней более… Жёстким? Превозмогая боль и накатившую сонливость, изувеченный воссиял одобрительными тридцати двумя. — Не смотри на её милое личико и не потакай всяким манипуляциям. Увидишь, как только психи сойдут на «нет», она изменится и прислушается к тебе… — Прислушайтесь и Вы к себе, Гай-сан! Никаких излишних телодвижений! С цокотом ножек каталки по кафельному полу, в палату, окружённая штативами капельниц, вошла санитарная служащая. Явное недовольство на её бледном лице было обращено именно к Рокудайме, тревожащего покой и без того измученного больного. Больница — она и в стране Огня больница. Отдельное царство-государство. Какаши ощутил укол совести, но отнюдь не из-за ниндзя-медика. Ему стоило больше беспокоиться о своём друге ещё во время войны… — Всё будет хорошо, Гай. Спасибо. Непроизнесённое «извини» материализовалось лёгким похлопыванием руки по плечу. Хатаке по себе знал, какого это — быть беспомощным и бесполезным, даже после того, как усилия все ушли на спасение деревни и её жителей. Но Майто на то и был настоящим другом, чтобы сместить себя с приоритетного первого места и посочувствовать чужой беде. — Пустяки, Какаши! Мои благодарности за букет! Примулы пёстрыми головками склонились к угасающему к концу дня свету. Их бутоны напоминали экхимозы, покрывающие истерзанные инъекциями вены.

***

Когда Барубу проснулась, в деревне уже зажглись огни. Таинственными тенями они скользили по деревянному полу, по стенам с минимумом декора, по её заспанному лицу. Безжалостно гудела голова и ныли конечности. Внутри по-прежнему царила бездонная пустота… Впрочем, как и во всём доме. Со стаканом холодной воды спазм унялся, прояснились мысли, а что более важно — вспомнился вчерашний день. Вернее — его окончание. Забравшись на подоконник, девочка уткнулась щекой о холодное стекло и просидела так до онемения, собирая произошедшие события в целое. Судя по разобранному запасному футону, Какаши ночевал отдельно. Вероятно, на кухне или в коридоре — больше и негде было. Следов борьбы не наблюдалось, значит уборкой занимался он же. С посудной подставки пропали все разделочные ножи, а из спрятанного в белье свитка — довольно острые спицы. Та же участь постигла и злополучные таблетки, считавшиеся путёвкой в Чистый свет. Продуманный Рокудайме переделал всё, что можно было переделать для её благополучия. Благополучия ли? Обещанный мир сладких снов обратился в крах. Всё обратилось в крах. Любимый отправился на небеса к любимой, оставив собственноручно взращённую ей замену на тернистой земле. И кому она нужна? Для чего? Просто безродная ошибка. Неисправленная ошибка. Обуза. В промежности не жгло и не распирало. До последней частички сознания Барубу казалось, что Хатаке обольстится и воспользуется ситуацией. Окропит губы рваными поцелуями, позволит ей кусать, ублажать, соблазнять, пока не дойдёт до пика, что унёс бы в небытие на бесценные минуты прострации… От мыслей о сожителе становилось противно, но Барубу боялась и гневно гнала думки о том, что противно отнюдь не от него самого, а от безысходности и собственной слабохарактерности. От томного закипания при виде его восхитительных мышц, рельефа пресса, доброго, абсолютно расслабленного лица, едва заметного под маской, изящных рук.

«А для меня, твоё душевное спокойствие превыше всего. Не считай себя обузой — это неправильно…»

Откуда столько тепла в лживых словах? Лживых ли?..

«Ты принадлежишь мне, Барубу. Только мне, ты меня поняла?.. Умница. Моя умница. Завтра нам предстоит отправиться в Амегакуре, а пока…»

Фантомные касания к лобку пробрали до тревожных мурашек, заставив съёжиться и отстраниться от прозрачного полотна, что вновь приступил раскрашивать мороз. Барубу помнила всё до мелочей, до чопорной доскональности: повернуться задом, задрать косодэ, выгнуться, чтобы до бархатного устья можно было прикоснуться крепким пахом. Иногда Тоби брал её впотьмах, в тоннелях кровавой организации, в дешёвых номерах гостиниц, и тогда в позах и прикосновениях можно было позволять себе всё и не беспокоиться — он не накажет. Будет шептать, стонать, кряхтеть ненавистное слуху «Рин», пока не кончит, а после прижмёт к себе, лаская, обнимая, в беспамятстве позволяя целовать изуродованное, но излюбленное лицо — настоящее, без привычной маски. Первый раз Барубу помнила тоже. Хранила его в закоулках памяти, как самое ненавистное, постыдное, драгоценное. В тот ноябрьский вечер он подарил ей первый боевой костюм — подарок в честь успешного окончания собственноручно проведённого курса шиноби. Тогда она полюбила чулки, хлопковую розовую юбку, свободную мягкость чёрной рубашки, ещё не зная, кому был свойственен когда-то такой принт. Обито появился из пространства стены. Сделал всего четыре шага, толкнул на кровать, сцепил в хватке обессиленные от действия шарингана руки, обнажил ядовитое жало, укусив резко, быстро, безжалостно, упоительно. Отрава капала на пол, стекала вдоль бёдер, а Барубу сознательно смотрела в потолок, выжидая, когда закат скроет всё в кромешной мгле, затмив кровь. Кровь вечернего зарева, кровь посредственных картин, её кровь. Ещё невинную. Ещё чистую. Тьма сжирала всё. Поглощала, заливая всё сущее, заполняя голову, проникая вязкой жижей во все дыры, перекрывая кислород. От паники тисками сдавило грудь, и Барубу глубоко задышала, прогоняя панику, способную перерасти в пагубную истерику, что не так просто было остановить. Дрожащие руки сами потянулись к стакану, где оставалась малая на то капля воды. Глоток. Выдох. Глоток. Глубокий вдох.

«Меня зовут Хатаке Какаши. Не бойся, здесь ты всегда будешь в безопасности, я обещаю…»

Крошечный фитилёк света озарил мрак, указав выход из бездны. Барубу из последних сил задержала дыхание, вынырнула из топи, распахивая застланные, бездумные глаза. Всё вдруг прекратилось, рассеялось прахом. В груди не тарабанило сердце, не закладывало гортань, не раздражал затылок монотонный писк. Осев на напольный пуфик, блондинка стёрла со лба холодный пот. Только тишина. Блаженное спокойствие. Под натиском минусовых температур дом продолжал остывать, казаться пустым, безжизненным. За его окнами бурлил быт деревни: голоса переплетались со скрипом повозок, заливистым смехом проносилась по закаулкам беспечная ребятня, а из приближённой к жилому сектору забегаловки разносился на весь квартал запах свежей выпечки, от которой дразнило оголодавший живот. Луна покрылась белым лимбом свечения, а значит предстоял суровый мороз. По её траектории Барубу поняла, что ночь вот-вот вступит в свои права — перевалит за девять вечера, но Какаши всё ещё не вернулся. Неудивительно… В доме Рокудайме освещение зажглось только к десяти. Распечатав из свитка с женскими мелочами нож, Барубу до самой полуночи пыталась вспомнить — как готовить эту чёртову рыбу?

***

И всё же Какаши не собирался сдаваться. День с самого начала начался по иронии отвратительно: лёгкая головная боль от лишней пиалы саке, потом — кропотливая уборка, да так, чтобы не разбудить мирно сопящую соседку, суета на работе, обеденный перерыв в палате Гая, размышления, выездка на окраину деревни, опять размышления, опять дурные мысли, полные сомнений… Бдительная Шизуне в очередной раз принесла чай, не забыв щедро посолить незаметные для всех ранки казалось бы базовым вопросом: — Какаши-сан, а Вы разве домой не идёте? Рабочий день давно закончен, Барубу, наверное… — Осталось согласовать один отчёт. Благодарю за заботу, — а так хотелось смахнуть все бумаги на пол, открыть форточку и послать всё к чёрту. — Думаю, возьму на завтра выходной… — Он пойдёт вам на пользу, — хоть и неосознанно, но ретировалась женщина мастерски. — Что ж, тогда увидимся на послезавтрашнем селекторе, Рокудайме! А Хатаке так и остался в кабинете, неспешно печатая на экране скупые иероглифы. Для себя он давно признал — возвращаться в жилище не хочется, а вся эта рабочая рутина — всего лишь прикрытие. Занавес, скрывающий основную пищу мозгов. И всё же Какаши хотелось сдаться. Вернуться в холостяцкие времена, где он был сенсеем трёх волевых сорванцов, научивших его жить. Ходить с ними на миссии, выслушивая нытьё Наруто, глупые заигрывания Сакуры, молчание серьёзного Саске. Или схлестнуться с Майто в беспечном споре или спарринге… Но слишком много воды утекло. Направляясь к дому, Рокудайме как мантру мусолил наставления Гая, пообещав и другу, и самому себе, что исправит вышедшую за рамки ситуацию. Полуголая Барубу с маняще приоткрытым ротиком всплывала на глади помыслов как рыбацкий поплавок… И всё приходилось начинать сначала. В глубине души Хатаке действительно жалел её. Суровая жизнь шиноби притупила в нём инстинкт сочувствия, печали, но судьба девчонки достучалась до совести, являя подлинное неравнодушие. Когда он привёл её к себе в первый раз, она казалась безмятежной. Да, глядела недоверчиво. Молчала и игнорировала вопросы, ставя в тупиковое положение, но какой-то переломный момент изменил всё. Барубу залезла к нему под одеяло и рассказала то, о чём знали только люди из камеры допроса. От услышанного даже на миг перехватило дыхание.

«Он сделал это, когда мне было двенадцать. С тех пор повторял почти каждый день. Раз теперь я перешла к тебе, то, значит, он этого хотел…»

Похоже, они действительно знали двух совершенно разных людей. И жалость вся состояла в том, что Барубу так и не узнала того самого — настоящего Обито. Пострадала от фальшивого. А Какаши так не хотел становиться на него похож… Собравшись, мужчина провернул ключ один раз, отворил входную дверь. Суетливо в голове витали скооперированные строчки, с которых предстоял начаться разговор, но ни одна из них не смела замедлить темп и остановиться. Кажется, в этих секундах утопла вечность, но предрешённое вернуло к реальности, заставив бросить в пустоту сухое: — Я дома. Ответом послужил аппетитный запах. В недоумении Хатаке проследовал на кухню, где не щипал искусственной желтизной уставшие глаза свет. От увиденного суровая гримаса сменилась удивлением, а зазубренные нравоучения напрочь выбило из головы. На столе стояла чашка с остывшим супом, вымытая посуда сохла на неясно откуда взявшейся тряпочке, а Барубу посапывала у стенки, завернувшись в футон, на котором ночевал отдельно от неё Какаши. Записка рядом с ужином гласила:

«Прости за вчерашнее. Я приготовила что-то и теперь ложусь спать. Вышло не очень, знаю. Можешь вылить. Барубу».

Хатаке вдруг ощутил непонятное тепло, окатившее внутренности. Ностальгическое веяние чего-то спокойного, доброго, позабытого. Светлая макушка среди вороха постельного зияла пятнышком, скрывая прядями умиротворённое выражение лица. Невольно на губах шиноби застыла глупая улыбка. Аккуратно подняв невесомое тело на руки, он перенёс девочку на кровать, где она освободила место для него самого. Кажется, воздействие от сонных пилюль сказалось побочным эффектом — Барубу действительно спала, не реагируя на внешние раздражители, и Какаши был несказанно рад, что робкий поцелуй в лоб её не потревожил. Впервые за долгое время девочке снились хорошие сны.